Ярослав и Анастасия - Олег Игоревич Яковлев

– Верно, верно! – неслось отовсюду.

– И не вздумай снова за меч хвататься, коли жизнь те дорога! – сказал Дорогилу Филипп Молибогич.

Он воротил багровому от злобы и досады Мстиславову вую меч.

Дорогил со звоном вогнал его в ножны и, круто повернувшись, покинул княжескую палату. Он уходил отсюда навсегда, понимая, что мечта, кою лелеял в глубинах души, рухнула.

В тот же день Дорогил вместе с Ярополком галопом вынесся из ворот Галича. Он спешил во Владимир, питая слабую надежду, что ещё сможет отомстить ворогам за нынешнюю свою неудачу.

Глава 45

Исполин-сторож на пороге горницы сперва отказался пустить к Ярославу бояр во главе с Семьюнкой.

– Не велено никого пущать! – пробасил он. – По приказу боярина Зеремея всажен князь в горницу, и выхода ему оттудова нету!

Бояре зашумели. Было их немало, пришли оружные, многие в окружении слуг.

– Пусти, коли жизнь дорога! – Семьюнко приздынул из ножен саблю.

Страж, прикинув, что со всеми ему и его подручным никак не управиться, нехотя отступил, отворив двери горницы.

Семьюнко обернулся к боярам.

– Сперва я один пойду, перетолкую со князем. Вам знак дам, когда выйду, – сказал он и скрылся за дверями…

В горнице стояла глухая тишина, было темно, лампада выхватывала из мрака лик Богородицы на ставнике и стоящего перед ним на коленях Ярослава.

Семьюнко опустился с ним рядом и тронул за плечо.

– Княже! Се я – Семьюнко, Красная Лисица! – прошептал он.

– А, это ты, друже! – Ярослав через силу слабо улыбнулся. – Что, тебя тоже Зеремей и подручные его словили? Как ты здесь?

– Да нет же, княже, я… В общем, убедил я бояр. Останешься ты княжить в Галиче, и сына твоего освободят, если только… роту дашь ты на кресте со княгиней жить впредь. На такое почти все из бояр согласны были…

– Со княгиней… Да мне топерича всё одно… Нет более на свете… любой моей… Сгубили… – Голос Ярослава дрогнул, он закрыл руками лицо и разрыдался.

– Княже, княже! Ты успокойся… Молю тебя, прошу… Я разумею… Тяжко се… Она для тебя весь мир заслонила, светом солнечным была, но… Сын ить у тебя… Надо сына тебе растить, заботу о нём иметь… Ради сына… – Семьюнко не договорил.

Ярослав резко поднялся с колен и жестом остановил его.

– Я понял. Скажи всем: согласен. Дам роту… Пусть потом хоть и погибну, как отец!

– При чём тут отец твой?

– А при том, что дал он клятву королю Гезе на кресте серебряном вернуть погорынские городки князю Киевскому и нарушил её. И умер в одночасье. Упал и умер.

– Но ты-то…

Ярослав снова перебил Семьюнку:

– А мне топерича всё одно. Сына бы, Олега, оберечь. Пускай хоть и с Ольгою.

– Клятва, по принужденью данная… – начал было Семьюнко.

И опять прервал его Осмомысл:

– Знаю, знаю, что сказать хочешь. Не стоит покуда о том. Боярам скажи: согласен я, на всё согласен. Пойми: выхода иного у меня нет. Али крест целовать, али вослед Настасье, в огонь! Ну а не в огонь, дак иначе прикончат. И сына тогда мне тоже не спасти. Зови, зови их всех. Слышу, за дверями шумят. Порешим это дело, и поскорей.

Зажглись в горнице пудовые свечи. Занял Ярослав привычное место на стольце. Бояре кланялись ему в пояс, повторяли уже известное ему требование. Семьюнко только сейчас, при свете, как следует рассмотрел князя. Бледный, с тяжёлыми мешками под глазами, сгорбленный, вмиг постаревший, Осмомысл казался жалким, подавленным, разбитым. Говорил вроде твёрдо, чётко, но взгляд был какой-то потухший, полный равнодушия ко всему, что здесь происходит.

Сын Изденя понимал: пройдёт время – и всё будет иначе. Сейчас ему было жаль Осмомысла, он сочувствовал его горю, но когда вспоминал хищную улыбку Настасьи, тотчас же просыпались в нём былые ненависть и гнев. Правильно они сделали, отправив ведьму на костёр! А князь – ничего, перетерпит, перегорюет. Зато снова станет прежним Осмомыслом – разумным, сбросившим с глаз пелену, коей укрыли его лукавые и алчные Чагровичи.

…Коснятин и Ольга со Владимиром были в тот час уже в пути. От посланного Зеремеем гонца они проведали обо всём, что произошло в Галиче, и теперь спешили вернуться в родной город.

* * *

– Поклянись, княже, отныне со княгинею Ольгой жить, как подобает супругу доброму, дабы примером стать всем жителям земли Галицкой! – В соборе Успения епископ Козьма торжественно поднёс Ярославу для целования серебряный крест.

«Неужели тот самый, над которым отец глумился?!» – со страхом подумал Осмомысл.

Он заставил себя отбросить сомнения, подошёл к деснице епископа и поцеловал дрожащими устами холодное серебро. Стало плохо, голова кружилась. Ярослав снова взял себя в руки, стиснул зубы, прошёл молча мимо толпы собравшихся в соборе бояр и посадских. Бросил через плечо Зеремею:

– Сына мне воротите.

После, уже на дворе, обнаружил он наконец играющего маленького Олега и мамку его, с зарёванным лицом, всё ещё дрожащую от страха.

– Умойся. И за ребёнком пригляди, – коротко приказал ей Осмомысл.

Сына он поднял на руки, усадил на плечо.

– Ну вот, Ольг, минула беда твоя. Вместе мы опять с тобою. Вырастешь, князем станешь.

– Отец, а мама где? – спросил мальчик.

– Мама? – Ярослав вздохнул. – Уехала она покуда. Не скоро она воротится. Велела, чтоб ты мамку слушал и чтоб мне, отцу своему, не перечил. Понял?

– Понял, отче. – Олег улыбнулся.

Князь осторожно опустил его наземь и подвёл к мамке.

«Скоро постриги ему учинять, – подумал он вдруг. – Посажу на конь, провезу окрест двора. Но сперва… Сперва разобраться кое с кем надо».

…Ольгу Ярослав, окружённый боярами, встретил возле крыльца. К тому времени вытерта была пролитая кровь, убраны тела, битая посуда, заменены ковры, отскоблены щёлоком стены и полы. Кровь вытерли, но обиды былые остались.

Он ожидал увидеть Ольгу надменной, высоко несущей гордую голову, торжествующей, упивающейся своей победой, но навстречу ему вышла из возка закутанная в дорогую шубу тихая, подавленная женщина с красными от слёз, воспалёнными глазами, заметно похудевшая, с густой сетью морщин на лице. Плат тёмный покрывал её волосы, в руках она держала чётки и судорожно перебирала их холодеющими на морозе пальцами.

Молча взяла она его за локоть, поднялась наверх, в старый свой покой, и когда после череды пышных славословий и суеты разгружающей возы челяди остались они наконец одни, вдруг хрипло спросила:

– Ну, и как же мы с тобой топерича жить будем?

Он ответил так же тихо и так же хрипло:

– Да никак. И крест здесь бессилен.

Странно, Ольга ни слова не сказала о