Камила - Станислава Радецкая

— Хватит тебе еле сводить концы с концами… — она говорила тихо, как будто ветер шелестел осенней листвой. — Вчера я была у господ, которым служила несколько лет назад… Я замолвила о тебе словечко… Ты исполнительная, работящая… Они возьмут тебя служанкой…

Ее вновь скрутило сухим, каркающим кашлем, и она кашляла так долго, как будто хотела выкашлять все свои внутренности. Я смешалась, не зная, как поблагодарить добрую женщину: работать в доме, а не под открытым небом — счастье. Она истолковала мое молчание превратно и поспешила утешить:

— Они хорошо платят и дают одежду. Отпускают на праздники и в церковь.

Я вздохнула.

В церковь я ходила теперь нечасто: долог список тех, кого надо было помянуть и кому пожелать здоровья, а времени не хватало. Обычно я заглядывала туда ненадолго, постоять в тепле, среди красоты, и передохнуть от забот.

— А как же вы?

— Господь позаботится, — уверенно сказала тетушка. Глаза у нее лихорадочно блестели, и она не отпускала меня до тех пор, пока я не пообещала, что завтра же с утра схожу к господам, во Внутренний город за крепостной стеной.

Спать в ту ночь я больше не ложилась, хотя могла бы подремать до рассвета. Я думала о том, что привязалась к этой женщине, и о том, что буду приходить сюда каждый раз, как смогу, потому что может вернуться Иштван, а пойдет ли он к каким-то чужим господам, чтобы повидать меня? Внутренний голос подсказывал, если я что-то для него значу, то пойдет — ему это нетрудно, но я все сомневалась: кто я для него? Многое бы я отдала, чтобы услышать его голос сейчас. Мне не хватало его шуток и его самого, и я вспомнила о Марихен, которая наверняка мучилась также. Мне неожиданно стало больно, когда я подумала, что Иштван может быть сейчас с ней или с какой другой девицей, и захотелось выбежать на улицу, чтобы заглушить эту боль.

Когда рассвело, я попрощалась с тетушкой. Она подробно рассказала мне, как найти нужную улицу и нужный дом, и благословила на дорогу. Мы обе знали, что если все пройдет удачно и меня возьмут, то увидеться нам доведется не скоро. Я хотела сказать ей, что мне она дорога и ценно все, что она для меня сделала, но не смогла. Никакие слова не могли передать моих чувств, и тетушка это поняла. Она проводила меня до порога, и, пока я не свернула на широкую улицу, неотрывно смотрела мне вслед, такая маленькая и одинокая.

Глава четырнадцатая

Идти к господам я побаивалась, хоть одежда на мне была чистая, пряжки на новых башмаках блестели, и я вымыла уши и шею дочиста. Их мир казался мне недосягаемым и узким, как будто им хватило бы одного взгляда, чтобы прочесть на моем лице все, что со мной случилось, и осудить за это, и проклясть.

Через час, когда пробило семь, я стояла перед высокой дверью и не решалась взяться за тяжелый замок, чтобы постучать. Сзади раздался грозный оклик, и меня потеснил помощник булочника, который принес свежей и сладкой выпечки, и я протиснулась в дом следом за ним, не зная, где найти того, кто нанимает слуг и беседует с ними. Здесь царила суматоха — как я поняла, после обеда ждали гостей, и никто толком не обращал на меня внимания. Я думала, как обычно, здесь посмеются над моим нарядом и произношением, но некрасивая служанка, которая, наконец, выслушала меня, когда я осмелела настолько, что схватила ее за край подола, молча отвела меня в комнату экономки.

Госпожа Бах, чистенькая и аккуратная старушка, пила в этот час кофе с булочкой и яблочным мармеладом. Она велела мне постоять и подождать, пока она не закончит завтракать, и, чтобы не смотреть, как госпожа наливает кофе, тщательно намазывает каждый кусочек сдобы мармеладом и долго пережевывает, собирая после каждую крошку с платья, я исподтишка рассматривала обстановку комнаты, мужественно борясь с желанием попробовать мармеладу. На стене висела гравюра с кающимся блудным сыном, рядом с ней — картина, где бравый австрийский фельдмаршал топтал копытами множество мелких солдат, похожих на тараканов. Часть из них на заднем плане оказалась мушиными следами, и я подумала, что госпожа Бах, наверное, подслеповата. Мебели здесь почти не было, только стол, два стула, и шкаф, запертый на ключ. Из второй комнаты, дверь в которую была занавешена шелковой тканью, поддувал ветер, и мне удалось заметить изголовье узкой прибранной кровати, и распятие, которое висело над ней.

Моя пытка – не глядеть на еду, которая источала столь дивные ароматы, было столь же легко, как противиться дудочке крысолова из Гамельна — вскоре закончилась. Госпожа Бах осторожно промокнула губы льняной салфеткой, чтобы не стереть с морщинистого лица пудру, и кивком разрешила мне сесть. На всякий случай я присела на самый край деревянного стула, чтобы показать этим мою скромность.

— Это за тебя просили на днях? — она рассматривала меня, недоверчиво поджав нижнюю губу, как будто я собиралась ее обокрасть.

Я кивнула.

— Тебя зовут Коринна?

— Камила, госпожа.

Она досадливо поморщилась.

— И откуда ты родом? Ты здешняя?

— Нет, госпожа. Я — унгарка, — соврала я, не моргнув глазом.

— Унгарка… — ей это понравилось. — Хорошо, что не полячка. Они вороватые. Жаль, что ты не отсюда, но ничего. У тебя есть родные?

— Нет, госпожа. Только брат.

— Сколько тебе лет?

— Скоро будет четырнадцать, госпожа.