Камила - Станислава Радецкая

Она призналась, что в первый миг не узнала его и пустила нас лишь из христианского сострадания, но потом, когда Иштван предложил ей денег за доброту и напомнил название городка, откуда был родом, тетушка Амалия слепо уверовала, что он действительно сын своего отца. Она добавляла, что даже если б это было неправдой, его забота обо мне искупила бы любую ложь: каждую ночь Иштван сидел у моей постели, смачивал мои губы водой, когда мне хотелось пить, обмахивал меня от комаров и мух, кормил меня бульоном и размоченным хлебом, менял грязное белье, и все с шутками, как будто ему было вовсе не в тягость наутро идти и искать работу, чтобы купить мне еды на вырученные деньги. Добрая женщина дивилась, что мы с ним не сильно похожи, и жалела наших родителей; только от нее я узнала историю его семьи, сославшись на слабость памяти. Мать у него взаправду была турчанкой, дочерью купца из Измира; обманом и хитростью отец Иштвана похитил ее из родительского дома, покрестил и женился. Сам он служил в унгарском пехотном полку графа Йозефа Эстерхази, где и познакомился с будущим мужем тетушки Амалии. Еще до войны он ушел в отставку, завел сапожное дело и намеревался спокойно жить с молодой женой и новорожденным сыном, но местный люд невзлюбил чужеземку, и по окрестностям прошел слух, что она колдунья и нарочно накликала неурожай да волнения. Когда началась война, их дом подожгли. Она успела вынести ребенка из огня, но умерла от ожогов. Отец Иштвана крепко запил и за несколько лет пропил все, что у него было; а потом замерз пьяным в поле, оставив Иштвана сиротой. Мы были похожи с ним и в этом, и мне показалось, я поняла, почему он пожалел меня, когда за мной гнался капитан.

За время болезни я сильно вытянулась. Последние деньги ушли на шерстяную ткань, чтобы сшить теплой одежды на зиму, и на сапожника, чтобы заказать какую-никакую обувь. Тетушка Амалия была так добра, что не взяла с меня денег за то, что я живу в ее доме и доставила столько хлопот. Она даже говорила, что, если бы у нее были какие-нибудь доходы, кроме маленькой пенсии за погибшего на войне мужа, она бы оставила меня у себя, но, увы, она еле-еле сводила концы с концами: не было у нее ни детей, ни родных, кто мог бы присылать хоть несколько крейцеров каждую неделю. Три чистые пустые комнаты, кухонька и маленький дворик, неподалеку от ткацких мастерских — в Нойбау дома стоили дешево и селились здесь бедняки да рабочие — вот и все ее богатство. Я помогала ей, как могла: сначала с хозяйством, а потом и с деньгами — нанималась стирать к прачкам по понедельникам, когда им не хватало рук во время большой стирки, а в остальные дни торговала лепешками, которые сама пекла из грубой муки. Здоровье у тетушки Амалии оказалось слабым, и по ночам, как только наступили холода, она долго кашляла, сотрясаясь всем телом. Доктор говорил ей, что кашель этот рано или поздно дойдет до сердца — оттого нельзя ей ни тяжело работать, ни волноваться лишний раз, и когда я вспоминала эти слова, то думала, что приношу ей много волнений и тревог, и она может умереть из-за меня, как и все, кто меня любил. Рассказать ей о нашем с Иштваном обмане я так и не решилась, как и о своей судьбе, но иногда она смотрела на меня так ласково, что мне казалось: ей все равно, кем бы я ни была.

Тетушка Амалия не одобряла мои тщетные попытки заработать денег, но отговаривать меня не пыталась. Прачки всякий раз находили к чему придраться: то цвета поблекли, то шов на платье разошелся; одежду они стирали господскую, и всякий раз с меня удерживали до половины обещанной суммы, хотя платили им щедро. Спорить с ними у меня не хватало сил и смелости, я боялась, что в следующий раз мне вообще не заплатят, но утешалась тем, что приношу в дом хоть что-то. С лепешками возни было не меньше. Я вставала в три утра, чтобы растопить печь и замесить простое тесто на воде, за час пекла большую горку и в шесть выходила на улицу с корзиной. Продать их надо было быстро, чтобы они не заветрились и не окаменели, но и на улице подстерегали опасности: воришки, которые не брезговали ни деньгами, ни лепешками, истощенные инвалиды и попрошайки, которые канючили так жалобно, что нельзя было не дать им одну-две лепешки, солдаты, которые ради развлечения порой гоняли лоточников, да иногда некоторые знатные дамы и кавалеры забавлялись тем, что нарочно пускали коня рысью, и тогда нужно было успеть увернуться и не рассыпать товар. Торговля шла ни шатко, ни валко, и те лепешки, что оставалось, я обычно приберегала себе на ужин. Это были однообразные, утомительные, осенние дни, и к концу первого месяца мне казалось, что у меня не было иной жизни. Знала я одно: мне она нравилась больше, чем та, которую сулила мне мадам.

Я с трепетом считала дни до зимы. Когда станет холодно, как мне ходить часами по улицам в моей худой одежке? Про стирку я даже боялась думать; говорили, что денег зимой платят больше, но тетушка Амалия скептически хмыкала всякий раз, как я об этом заикалась, и я видела, какие распухшие и потрескавшиеся руки у бывалых прачек. Они жаловались на ломоту в костях, и что зимой легко подхватить лихорадку, и еще о том, что, не дай Бог, упадешь в воду: если выберешься, то сляжешь в постель на несколько месяцев. Мне было, о чем подумать, но я ждала, что Иштван вернется, и готова была делать все, что поможет мне выжить до его возвращения. Я верила его обещаниям.

Одной ночью, когда тетушку Амалию мучил особо жестокий кашель, она подозвала меня к своей постели. Я еле разлепила глаза и поднялась, чтобы заварить ей травяного отвару, но она остановила меня словами, что ей ничего не нужно.

— Бедная девочка… Совсем замучилась со мной, — вот что она сказала еще, и я насупилась. Мне не нравилось, когда меня жалели, и я вовсе не мучилась. Она закашлялась и погладила меня по руке. После того, как приступ прошел,