Роберто Пайро - Веселые похождения внука Хуана Морейры

А за десертом раздался громовой голос Росаэхи, от которого сотряслись даже эти горы плоти:

– Подать шампанское! Поднимем бокалы за здоровье женика и невесты: моей дочери Эулалии и дона Маурисио Гомеса Эрреры!

О тени моих предков! Воображаю, какое удовольствие доставила вам эта минута! А в конце концов, почему бы и нет? Рано или поздно вы увидели бы, как соединяется сила беззастенчивого завоевателя с более чистой и благородной силой, оставленной в наследство вами…

Незачем пускаться в исследование корней нашей плебейской аристократии; у всех у нас, за малым исключением, найдутся деды торговцы или ремесленники. И наши более родовитые предки не жалуются. Сами же они объявили в своих назидательных декларациях: все люди равны, а небольшие недостатки воспитания вряд ли могут потревожить благородные кости в их славных могилах… Кроме того, Эулалия могла и в те времена, так же как в нынешние, стать важной сеньорой, ибо, так же как вы, о мои деды, сыновья европейцев, родилась в нашей стране – в краю красоты и чувства…

В общем, когда мы подняли бокалы, пробило уже два часа ночи, потому что меню было неисчерпаемо. Чашечка кофе или чаю, огромные гаванские сигары, ликеры, еще шампанское для желающих, – таких, как Коэн, «влиятельный» политик, Феррандо, другой high-life[38] и несколько молодых людей, – конфеты для девиц. Ужимки мадам Коэн, уже открыто обращенные к Феррандо, с полным забвением моей скромной особы; несколько якобы любезных, но ядовитых фраз demoiselle de compagnie насчет демонического коварства мужчин и низменности богатства; слезы мамы Ирмы; стыдливый румянец и лепет Эулалии; радостный хохот Росаэхи; проницательные расчеты Коэна, прикидывающего, что могу я, со своим именем и «нашим» богатством свершить через десять лет; понимающие улыбки, которыми обменивались светские люди, обсуждая неожиданно подаренную мною сенсационную сплетню для клуба и полночных сборищ у Матильды или Каландраки, где в то время развлекались избранные представители официального мира, военные и землевладельцы; непрерывная беготня ливрейных лакеев, предлагающих вино, прохладительные напитки, мороженое, сандвичи, конфеты гостям своего хозяина, который, возможно, в прошлом был их товарищем; немного музыки, несколько туров вальса…

Наконец все разошлись, очевидно, очень довольные, за исключением demoiselle de compagnie, которая более чем когда-либо хотела быть действующим лицом, а не зрительницей; молодых модников, которые подсчитывали богатство Росаэхи; непризнанного политика, который охотно сменял бы свое самоотречение на миллионы богача; жены Коэна, которая вынуждена была переменить программу и отсрочить вожделенные психологические исследования; еще нескольких… и больше никого, поскольку остальные принадлежали к «семье», кроме Коэна, умеющего так или иначе извлечь выгоду из любых обстоятельств.

Свидание tète-â-tète[39] с Эулалией после празднества было очаровательным, но коротким. Эта дева Андреа дель Сарто обворожила меня, и в тот момент я даже забыл, что решил просить ее руки в порыве досады, движимый своей уязвленной сатанинской гордыней. Она была влюблена в меня, а ничто так не опьяняет мужчину, как сознание, что он любим беспредельно. Словно пьешь полными чарами самое крепкое вино. Ах, если бы Мария!..

– Когда вы думаете назначить свадьбу? – спросил, присоединившись к нам, Росаэхи.

– Как можно скорее, дон Эстанислао.

– Мне тоже этого хотелось бы. Эулалия богата, более богата, чем вы (говорю это не в укор), потому что… Отойдем-ка немножко, я вам все объясню.

Уведя меня в сторонку, он продолжал:

– Потому что у вас…

И я только рот открыл от изумления, когда он выложил на память точный перечень моего состояния, который сам я не способен был бы составить, даже потратив два месяца на розыски документов и приведение в порядок бумаг. В целом, при реализации в данный момент, мой капитал выразился бы в сумме миллион шестьсот или семьсот тысяч аргентинских песо. Далее, надо будет погасить долг банкам (но об этом сейчас нечего беспокоиться) и принять во внимание, что у меня нет никакой ренты, кроме некоторых доходов от спекуляций. Но все это неважно. У Эулалии сверхдостаточная рента, и я, «оставив в покое» мои земли, в один прекрасный день проснусь богачом.

– Пусть идет своим кодом! Пусть идет своим кодом!– твердил Росаэхи с улыбкой, сияющей на его краснощеком усатом лице погонщика мулов. – В этой стране, чтобы зарабатывать деньги, не надо делать ничего, ничего, ничего, только ждать удачи. А кочешь получить богатство работой, изволь поворачиваться, и тут уж никаких глупостей.

Меня рассмешил, но вместе с тем немного задел этот разговор, и, решив положить конец экономическим выкладкам своего будущего тестя, я заявил:

– Полно, дон Эстанислао! Я женюсь на Эулалии только потому, что люблю ее. Она самая прелестная и умная девушка в Буэнос-Айресе.

– Эулалия Гомес Эррера, – наставительно произнес старик, – это кое-что значит. Но если бы Эулалия Гомес Эррера имела бы не большее состояние, чем ее муж, это означало бы другое. Эулалия Гомес Эррера, дочь Росаэхи, – важная персона, и ее муж тоже, и отец тоже.

– О да! – воскликнула Ирма, подбежав, чтобы снова поцеловать меня.

Эулалия умирала от стыда и любви. Меня одолевало безумное желание расхохотаться. Однако я поцеловал Эулалию в лобик, обнял тещу, пожал широкую, волосатую, потную лапу Росаэхи и откланялся, сказав напоследок:

– Завтра я еду к себе в провинцию. Пробуду там несколько дней, не больше. Тем временем можно начать приготовления к свадьбе.

– Уезжаете! – горестно воскликнула Эулалия, словно для нее внезапно померк свет.

– Но я буду писать, дорогая, – шепнул я ей на ухо. – Я еду лишь затем, чтобы мы как можно скорее могли быть счастливы…

Когда я уходил, мне показалось, что в этом дворце пахнет грубым довольством, как в некоем сомнительном месте, где только что закончился праздник, граничащий с оргией. Эулалия выглядела случайно попавшим сюда цветком, томящимся без чистого воздуха.

VI

Итак, я ответил ударом на удар! Обстоятельства позволили мне отомстить, ничуть при этом не пострадав, и не только не пострадав, но, напротив, неизмеримо выиграв. Мария! Васкес!.. Ну и лица у них будут, когда они узнают, что, завладев одной из самых прекрасных женщин Буэнос-Айреса, я завладел также состоянием, не имеющим себе равных: Маурисио Гомес Эррера, знатное имя, видное положение, выдающиеся способности, огромное состояние, – все! О, обстоятельства, друзья мои! О, благодетельный оппортунизм, о, милостивая судьба, за руку ведущая своих избранников ко всем победам и вершинам!.. И месть!..

Однако следующее же утро доставило мне несколько неприятных минут. Было уже одиннадцать, когда мой камердинер осмелился разбудить меня легким стуком в дверь спальни.

– Какая-то сеньора ждет вас в гостиной…

– Болван! Велено тебе было дать мне выспаться!

– Уже одиннадцать, сеньор, и дон Марто сказал, что можно вас разбудить.

– А, ладно! Кто это там?

– Какая-то сеньора. Она не назвала себя.

Слишком много сеньор!.. Утренний проситель?… Что делать!.. Noblesse oblige…[40]

Накинув поверх пижамы robe de chambre,[41] я беззаботно направился в гостиную, полагая, что даже самого настойчивого просителя может интересовать разве лишь внешний вид панциря, укрепленного поддержкой Росаэхи.

Кто это? Я ее не знаю. Гордая осанка, строгие черные глаза, элегантный костюм, дорогая шляпка, ни одной драгоценности, ничего, что могло бы оскорбить самый взыскательный вкус.

– Сеньора… простите, но чтобы не заставлять вас ждать… С кем имею честь?…

Едва увидев меня, она поспешно встала, но не в знак любезной почтительности, а словно только и ждала моего появления, чтобы уйти.

– Я долго колебалась, прежде чем прийти к вам, – проговорила она, – и вижу, что была права. Вы даже не узнаете меня.

Легкое пришепетывание выдало ее.

– Тереса! – воскликнул я, ошеломленный настолько, что не мог больше произнести ни слова.

– Да, Тереса Ривас… Долг велел мне поговорить с вами, Маурисио, хотя бы один раз; для этого я и пришла. В моем доме растет ребенок, который скоро станет мужчиной, он имеет право спросить у меня, кто его отец… Моего сына зовут Маурисио Ривас, и это умный, добрый, трудолюбивый мальчик, более благородный…

Я молчал. Тереса оборвала себя, но тут же, сделав усилие, продолжала в глубоком волнении, почти со слезами:

– Это дитя, этот мальчик не знает нужды, он получил превосходное воспитание, потому что его мать теперь уже не пустая, невежественная провинциалочка, и он может избрать любой путь, надеяться на любое положение… если только общество не закроет перед ним свои двери… У этого мальчика нет отца…

Я чувствовал себя как на раскаленных углях. Эта неожиданная, нелепо романтическая сцена взбесила меня. Как охотно схватил бы я эту женщину за талию и без церемоний выставил на улицу! Черт бы ее побрал! Роскошное добавление к идиотской комедии у Росаэхи!