Божьим промыслом. Пожары и виселицы - Борис Вячеславович Конофальский

одежде вида воинского, но без доспехов, и был он ранен, нога у него от колена и до паха была завёрнута в запачканные тряпки, а рядом с ним стояли два солдата.

— Пленный! — прокричал Нейман, увидав Волкова.

— Иду! — отозвался тот.

Это было кстати, и он стал спускаться вниз. А когда спустился, один из солдат сразу доложил:

— В людской, под лежанками прятался.

— Имя? — спросил генерал, оглядывая раненого с ног до головы и отмечая, что у того хорошая одежда и башмаки, и отличная стёганка. А ещё он видел, что у пленного нет распятия.

— Иржи Корак — ответил солдат сразу.

— Иржи Корак… Нездешнее у тебя имя, солдат, — заметил генерал. — И кто твой командир, Иржи Корак?

— После того как вы убили коннетабля, стал сержант Новотны, — теперь все слышали отчётливый восточный акцент раненого.

— Эгемская сволочь, — заметил один из солдат, что нашёл пленного.

— Вы тут все из Эгемии? — уточнил Волков.

— Нет, не все. Половина примерно… было. Многих вы побили.

В это время один из солдат, видимо, посланный Нейманом, принёс генералу табурет, и тот, усевшись в тени балкона, продолжил:

— Далеко вы забрались от своего дома. В Эгемии работы было не найти, что ли?

Солдат вздохнул, прежде чем ответить:

— Фаркаш обещал два талера в неделю, прокорм и обувку за гарнизонную службу, а у кого нет брони, тому кирасу и шлем за свой счёт. У нас таких условий никто не предлагал.

— Доспех, обувку, да ещё восемь талеров в месяц! — удивился солдат, стоявший рядом с пленным, а после ткнул его в ухо кулаком. — Сволочь! Нам платят за войну пять. И башмаки у нас свои.

— Польстился, значит, на серебро, — резюмировал генерал. — А что же за служба у тебя была, что ты делал за такую деньгу? У нас такие деньги доппельзольдер получает, так он в бою в первый ряд становится. Неужто просто караул на воротах в замке нёс?

И тут уже пленный отвечать не торопился. Он молчал. И тогда генерал продолжил:

— А распятие твоё где?

Всё тот же говорливый солдат взглянул повнимательнее на раненого и даже дёрнул того за ворот рубахи, чтобы убедиться, что на нём нет креста. И, убедившись, заметил со злорадной удовлетворённостью:

— Еретик, собака! — после чего снова сунул кулак пленному, на сей раз в рёбра, да и усилия прибавил.

Тот вздрогнул всем телом и поморщился.

А генерал уточнил у него:

— Ты лютеранин?

— Нет, — покачал головой раненый. — Просто Фаркаш сразу сказал, ещё когда нанимал нас, чтобы распятий не носили.

— И ты не удивился?

— Да деньги нужны были, — пробурчал солдат.

И тут первый раз заговорил Нейман:

— Фаркаш вас издалека нанимал, чтобы местных крепче в узде держать?

— Да никакая им узда тут не нужна, местным этим, — говорит солдат тихо, — у них лишь один день барщины в неделю. Дорогу ремонтируют да мосты, и всё. Так и сами понимают, что дорогу ремонтировать нужно, они тоже с неё кормятся.

— Громче говори! — требует Волков.

— Местный мужик своими господами доволен, — раненый говорит, как и просили, уже заметно громче. — Да и вся челядь тут из местных, сами приходили, на работу в замок просились.

— Значит, господ не боялись? — уточняет генерал и продолжает: — Не понимаю — живёте тут мирно, тихо, мужик барином доволен, с одной стороны горцы не одолевают, с другой стороны богатый город Туллинген, тоже соседи мирные; так отчего же платили тебе восемь монет в месяц? Как за хорошую войну. За что?

Пленный только вздохнул, всё было ясно, что ему не хочется отвечать на этот вопрос: ну платили и платили, чего тут спрашивать.

Но это Волкова не устраивало, и он делает знак солдату, тому самому, что проникся допросом и с удовольствием участвует в нём: что-то ублюдок скуксился совсем, а ну-ка, приятель, взбодри его подлеца! И движения пальца генерала было достаточно, чтобы солдат с удовольствием, почти без замаха, своим крепким солдатским кулаком дал пленному под правые ребра.

— Ох, — дёрнулся тот от боли и согнулся. — Ё-ё…

А солдат и говорит ему:

— Ещё и не так ёкнешь, если не будешь господину генералу отвечать. Ты его, брат-солдат, лучше не зли, а то шкуру с тебя снимем, уж поверь мне, брат-солдат, снимем. Уж таких, как ты, тех, что распятия не носят, не помилуем.

Глава 26

А Волков решил узнать о другом. И пока солдат собирался с силами после удара, он и спрашивает:

— Тебя не взяли с собой, потому что нога поранена, а почему же других забрали? Раненых должно быть больше, и ранения у многих были тяжелее, отчего их забрали, а тебя оставили?

И тут, к удивлению всех присутствующих, раненый и говорит:

— Так никого из раненых господа с собой не взяли.

— Не взяли? — Волков почему-то не удивляется этому и спрашивает: — А где же они все?

— Да… пришёл этот дьявол, Пидокки с сержантом, и сказал нашему корпоралу, что раненых с собой брать не будут, дескать, через ход и по тропе они всё равно не пройдут, и оставлять их тут нельзя, чтобы они в ваши руки не попали. Корпорал сказал, что так дело не делается, а Пидокки ему говорит, мол, сами не сможете с ранеными управиться, так он дворовое мужичьё пришлёт, уж они-то смогут. Вилами и кольями всё сделают, уж не застесняются, — говорил раненый, и весь вид его выдавал в нём болезнь. Его лицо было мокро от испарины.

— И корпорал, значит, ваш решился? — интересуется Нейман.

— Решился, — кивает пленный, — дворовый мужик у господ лютый, под стать им самим. Пришли мужики дворовые и стали раненых во двор сносить.

— Это ими колодец забили? — догадался Волков; он как раз обернулся и поглядел на колодец — и увидел характерные чёрные пятна на мостовой вокруг колодца, на которые он поначалу не обращал внимания.

— Не знаю, — качает головой пленный. — Их выносили… ну, или выводили во двор, и всё. Криков не было, я не слышал.

«И я не слышал, и как кидали их в колодец тоже, впрочем… Через шлем да подшлемник много не