Елена Съянова - Гнездо орла

— Нет, с комиссией едва ли, — ответил Гесс. — Довольно им и Риббентропа.

Лей выпрямился и стал опускать закатанные рукава.

— А ты в Риббентропе не ошибся ли? — отчетливо спросил он Рудольфа. — Этот «фон», по-моему, не все понял.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Гесс, которому тоже показалось, что Риббентроп не то «не понял», не то ловко скрывает главное: фюрер будет выполнять не мюнхенские соглашения, а «годесбергскую программу»[32].

— Я на приеме рассказываю Чаки[33] о будущем автобане Бреслау — Вена, а наш «фон» стоит рядом и смотрит на меня, как индюк на… запонку, — Лей, нагнувшись, поднял упавшую запонку. — С этой комиссией нужно поехать кому-то и настроить инструмент до начала игры, а то даже у Гахи[34], по-моему, отрастают иллюзии.

— Однако скверно, — вдруг произнес Адольф.

— Смотри, он живой, — улыбнулся Гесс.

— Теперь теплая ванна и обед не из травы, — подмигнул Рудольфу Лей. — Я скажу Линге.

Примерно через час камердинер фюрера Гейнц Линге разыскал Лея в телетайпной и спросил, обедал ли уже сегодня господин доктор. Лей понял, что делами ему сегодня заниматься не дадут.

В начале этого года, начиная перестройку «склада компании по производству мыла», как Гитлер обозвал старое здание дома правительства, в теперешнюю неоклассическую роскошь (целый квартал из зданий), Альберт Шпеер спланировал и несколько уютных интимных помещений в теплых тонах, с мягкой, немного старомодной, но удобной мебелью. В них можно было попасть из «Почетного внутреннего двора», но не «дипломатическим» путем через четыре гигантских мраморных палаты, а сразу, свернув направо. Маршрут пока хорошо изучили немногие: помимо самого архитектора, лишь несколько адъютантов да Линге, который и привел Лея, куда требовалось.

Маленькая круглая столовая-гостиная с глубокими креслами, обхватывающими тело, и хитроумным столом в виде многогранника, из которого в любой момент и на любую длину можно было выдвинуть к себе доску так, чтобы поглощать пищу, откинувшись и даже полулежа в кресле.

Лея с порога встретила улыбка торжествующей Юнити. Она и пригласила к столу присутствующих — фюрера, Гесса с Эльзой и Роберта.

Она же (а кто ж еще?!) и обрядила Адольфа в клетчатую рубашку со множеством молний и пуговиц: фюрер в ней походил на простофилю-ковбоя из легкого вестерна; сама же леди была в соблазнительном декольте.

Когда сели за стол, одно кресло осталось незанятым. Юнити сказала, что прибудет «сюрприз».

— У нас табу на политику. За нарушение, штраф — сто марок, — объяснила она Лею.

Мюнхенское соглашение было ее торжеством. За него и подняли первый тост, превратив «табу на всю политику» лишь в стремительный прыжок Валькирии к заветной цели.

«Да что же тебе еще нужно?! — нетерпеливо и властно вопрошали ее глаза, впиваясь в разгоряченное от сна и шампанского, равнодушное лицо Адольфа. — Твой блеф прикрывали мои друзья в Лондоне! Я часами забалтывала тобою Идена, Черчилля и Ротемира! Я поклялась берлинцам, что моя родина никогда не будет с ними воевать! Ради тебя я умолила Дебору оставаться с этим кретином Мосли! Ради тебя я стала антисемиткой, „товарищем по борьбе“ и, отринув прошлое, потеряла всех, кого любила!!! А ты?.. В Бергхофе у тебя сидит эта Браун! В Байройте — Вагнер! В Мюнхене — Лафферт! В Берлине… Кто у тебя в Берлине? Чехова? Троост? Дарановски?..»

Тут Юнити и сама почувствовала, что раздражается уже на пустом месте, тем более что Адольф выглядел сейчас таким мирным и нелепым, что Юнити ограничилась лишь замечанием Эльзе о том, что если бы Венера надела на своего мужа Марса что-нибудь современное, то он сразу сделался бы таким же пошлым, как нынешние войны. Эльза промолчала, зато трое мужчин одновременно повернулись к ней, чтобы ей возразить, но, переглянувшись, снисходительно улыбнулись.

— Видишь ли, детка, — начал после некоторого' молчания Гитлер. — В танках и самолетах пока сидят люди, а к концу века какой-нибудь толстопузый чин станет перемещать их при помощи рычагов на пульте управления. Вот когда наступит пошлость.

— К концу века переменится сознание, — заметила Юнити.

— Переменится лишь техническое оснащение и только. Тот пузатый чин не задумается передвинуть рычажок и стереть целый город одной из тех штук, что нам обещает фундаментальная наука… которую я прямо-таки задушил. —.Гитлер выразительно посмотрел на Лея. Взгляд был веселый.

— По-моему, кто-то платит штраф, — улыбнулся Гесс Юнити.

— На первый раз прощается, — сказал Адольф. — Поговорим о приятном. У меня до сих пор как будто вата в голове. Не хочется думать.

— Если не думать, но о приятном, то предмет очевиден — женщины, — снова улыбнулся Гесс.

— Говорят, принцесса Савойская… — начала Юнити. — Ах, я опять забылась! Какой там у нас штраф?

Она достала из валявшейся на полу сумочки губную помаду и написала ею на салфетке цифру сто. Гитлер на этот демарш только развел руками. В Риме он беседовал с прелестной принцессой, улыбался ей, а дипломаты раздули из этого и впрямь какую-то «политику»! Но он-то тут при чем?!

Фюрера выручил Лей. Он потрогал вилкой выложенный ему Линге на тарелку «объект», сплошь декорированный ароматическими травами и красиво увенчанный розовыми и фиолетовыми листочками с гофрированными краями, и поинтересовался: что это такое?

— Ешьте смело, Роберт, — проворчал Гитлер. — Обыкновенная свиная отбивная.

Лей взял было нож и внезапно расхохотался. Все поглядели на него вопросительно.

— Мне показалось… что это… это… — Роберт с трудом говорил через смех, — …похоже… на Мюнхенский пакт!

Все пятеро посмотрели себе в тарелки, и… маленькая столовая взорвалась от приступа отчаянного торжествующего смеха, за которым последовало еще несколько «взрывов».

Хохотали до слез, до спазмов… Линге прибежал посмотреть, что происходит, и увидел сгибающегося, полузадохнувшегося фюрера с мокрым от слез лицом, хохочущего Гесса (редкое зрелище), держащуюся за грудь леди Юнити, уголком салфетки поймавшую черную слезу, Лея с запрокинутой головой и закушенные губы фрау Гесс. Эльза одна не смеялась. Расхохотавшись вместе со всеми, она подавила в себе эту очевидную истерику, испугавшись за мужа, у которого за пятнадцать лет она ни разу не видела такого приступа.

В эти минуты в дверях появился обещанный «сюрприз» — срочно вызванный Юнити из пригорода Мюнхена.

Маргарита вместе с «ненавязчивыми» сотрудниками министерства пропаганды за две недели посетила почти все лечебницы для умалишенных и инвалидов южной и юго-восточной Германии, собирая работы для предполагаемой выставки. Часто ее сопровождал энергичный Леонардо Конти, фактически уже выполняющий обязанности начальника Имперского здравоохранения. Случайно, в разговоре, Конти сказал Маргарите, что ее поездка оказалась очень своевременной, поскольку большую часть клиник уже начали вывозить в отдаленные районы: в частности, эту, под Мюнхеном, вскоре объединят с двумя другими и вывезут в Польшу.

Рейхсдоктор, казалось, проговорился нечаянно; возможно, просто расслабился — с Маргаритой он мог себе это позволить. И на ее закономерно возникший вопрос он также без особой осторожности сообщил кое-что о «медицинских проектах», причем слово «эвтаназия» было произнесено, а понятие «расширено».

…Сейчас Маргарита стояла в дверях, глядя на закатывающуюся в креслах кампанию. Смех меняет человеческие лица, и в первый момент ей почудилось, что она видит перед собой незнакомцев. Она узнала только Эльзу, сидевшую к ней спиной.

Поздно вечером, вернувшись из театра, куда в завершение дня захотелось поехать фюреру, Маргарита сказала Роберту, что им нужно поговорить. Он собрался было попросить перенести разговор на завтра, но покорно прошел за ней в гостиную, встал у окна и закурил. Поездка по сумасшедшим домам закономерно должна была окончиться для нее вопросительным знаком, и он был к этому готов, решив отвечать спокойно и обстоятельно.

Она подошла совсем близко, но не положила руки ему на плечи, как обычно делала, и не прижалась щекой к груди, а просто смотрела своими зелеными, как у брата, глазами:

— Роберт, скажи мне только одно. Ты… знал об этом?

Он собрался удивиться: о чем? — разыграть непонимание, в конце концов хотя бы выяснить, что ей известно. Но в ее глазах он прочел запрет — тот самый «приказ», о котором он сам и писал ей. И он, сильно затянувшись и выдохнув в потолок дым, резко наклонил голову.

— А Руди?

— Не думаю… Нет!

Она больше ничего не спросила. Еще постояв с ним рядом, повернулась и молча ушла. Он, докурив, снял пиджак и галстук, расстегнул рубашку и пошел в ванную комнату, по пути увидев мельком, как она прошла в спальню, на ходу вынимая из ушей сережки. Через несколько минут она заглянула к нему спросить про ужин. Роберт ответил, что ему не хочется.