Сири Джеймс - Тайные дневники Шарлотты Бронте

— Заслуживаешь, — возразила Анна.

Последующие месяцы оглушили меня множеством похвал. Не все отзывы были благосклонны: отдельные рецензенты объявили «Джейн Эйр» грубой и аморальной — критика, которой я не понимала и выносила с трудом; другие обвиняли мистера Рочестера в «почти непристойном поведении» и находили отдельные эпизоды ужасными или неправдоподобными. Однако общее мнение, к моему облегчению, было несомненно положительным. Один критик даже назвал «Джейн Эйр» «решительно лучшим романом сезона». Мистер Смит написал мне, что спрос практически беспрецедентный: за три месяца после выхода все две с половиной тысячи экземпляров распроданы и роман переиздан.

Загадка моей личности изогнула не одну пару бровей. Бесчисленные статьи в прессе утверждали, что выражают любопытство всего читательского мира Англии, и требовали ответа: кто такой Каррер Белл? Это настоящее имя или псевдоним? Книга написана мужчиной или женщиной? Многие незначительные эпизоды романа толковались так и сяк в попытке определить пол автора — но тщетно. Я смеялась над догадками и радовалась своей анонимности.

Очень скоро я вступила в регулярную переписку с мистером Смитом и мистером Уильямсом, которые, хоть и незнакомые мне лично (и полагавшие меня в то время мужчиной под женским прикрытием), обращались ко мне с учтивостью, добротой и остроумием и выражали веру в мой талант, чем немало способствовали уверенности в себе и счастью. Узнав, что у меня нет доступа к хорошей публичной библиотеке, издатели стали присылать мне коробками самые новые и лучшие книги, и мы с сестрами поглощали их одну за другой. Расширяя свои познания в современной литературе, продолжая волнующий обмен мыслями и идеями с издателями, я словно отворила окно, впустив свет и жизнь в свой уединенный застывший приют, и увидела совершенно новый и неведомый мир. Также мне начали приходить неожиданные письма. Прославленный журналист, романист и драматург Джордж Генри Льюис, опубликовав великодушную рецензию на «Джейн Эйр», написал Карреру Беллу (послания переправляли мне «Смит и Элдер»), заклиная «остерегаться мелодрамы» в своей следующей книге. Этот совет, несомненно исполненный благих намерений, прямо противоречил тому, что я недавно испытала, безуспешно продавая свой наименее волнующий роман «Учитель». Далее мистер Льюис рекомендовал «следовать путеводному свету, который излучает кроткий взор мисс Остин», писательницы, которую он считал «одним из величайших художников и величайших портретистов человеческого характера, когда-либо живших на земле». Джейн Остин умерла через год после моего рождения; в последнее время ее романы вернулись в моду, но я не была с ними знакома. Заинтригованная, я раздобыла экземпляр «Гордости и предубеждения», и мы с сестрами немедленно прочли его.

— Не правда ли, книга чудесная? — спросила Анна в день выпечки, когда мы перемазались в муке.

— Да, милая книга, — ответила я. — Мисс Остин была весьма проницательной и наблюдательной особой. И в то же время ее сочинения кажутся мне скупыми и скромными. Вот уж кого не обвинишь в напыщенном пустословии! Роману… как бы лучше выразить… не хватает чувства.

— Не то слово! — Эмили с силой месила тесто. — Мисс Остин описывает почти что ничего. Между ее влюбленными нет физического влечения; ни единой искры страсти за весь роман! Она не поэт!

— Возможен ли великий художник без поэзии? — Я задумалась. — Ее книга подобна ухоженному саду с аккуратными бордюрами и нежными цветами, но без малейшего яркого проблеска — ни открытых просторов, ни свежего воздуха, ни голубых холмов, ни журчащих ручейков.

— Мне бы вряд ли понравилось жить с ее леди и джентльменами в их элегантных, но тесных домиках, — заметила Эмили.

— Что ж, а я считаю героев очаровательными, — возразила Анна, — а историю славной и на редкость остроумной.

— Последнее нельзя отрицать, — согласилась я. — Мисс Остин умела быть занимательной и ироничной, а способностью достигать поставленной цели превосходила любого известного мне писателя.

Я не сказала брату о публикации моей книги; в любом случае он был слишком слаб, чтобы проявить внимание или интерес. Но теперь, когда роман приобрел определенный успех, мы с сестрами решили, что настала пора поделиться новостью с отцом.

В первую неделю декабря я принесла в папин кабинет экземпляр «Джейн Эйр», а также несколько рецензий, включая одну не слишком лестную. Папа с закрытыми глазами сидел в кресле у камина после раннего ужина, который часто предпочитал съедать в одиночестве. Я встала рядом.

— Папа, я написала книгу.

— Неужели, дорогая?

— Да, и буду очень признательна, если ты прочтешь ее.

— Лучше не стоит. — Он так и не открыл глаза. — Твой почерк слишком неразборчив для меня. Боюсь, он утрудит зрение.

— Но это не рукопись, папа. Это печатная книга.

— Дорогая! — Папа с тревогой взглянул на меня. — Тебе не следовало входить в такие расходы! Ты почти наверняка потеряешь деньги, ведь книгу будет не продать. Никто не знает ни тебя, ни твоего имени.

— Я не платила за публикацию, папа, и не думаю, что потеряю деньги. Ты все поймешь, если разрешишь, чтобы я прочла тебе пару рецензий и раскрыла подробности.

Сев рядом, я ознакомила отца с несколькими рецензиями. Он выразил безмерное удивление и любопытство.

— Но почему Каррер Белл? Почему ты не подписала книгу своим собственным именем?

— Папа, тебе же известно, что многие авторы берут псевдонимы. Кроме того, полагаю, к писательницам относятся с большим предубеждением, чем к их коллегам-мужчинам.

Оставив ему экземпляр «Джейн Эйр», я вышла. В конце дня папа спустился в столовую, где мы с сестрами пили чай, и произнес:

— Девочки, вы знаете, что Шарлотта написала книгу? Роман оказался даже лучше, чем я думал.

Мы с сестрами переглянулись, стараясь сохранять невозмутимые лица.

— Неужели? — отозвалась Эмили. — Книгу?

— Да, — с энтузиазмом подтвердил папа. — Смотрите, ее уже издали: три тома в хорошем переплете, бумага высшего сорта и очень четкий шрифт.

— Приятно, что тебе понравилось качество издания, папа, — заметила я.

— Не только, — ответил отец. — История всецело захватила меня. Я читал весь вечер. Понятно, отчего критики так всполошились.

— Ты должна показать мне эту удивительную книгу, Шарлотта, — заявила Эмили, едва покосившись на меня.

— Возможно. — Я улыбнулась одновременно ее забавной гримаске и отцовскому одобрению. — Но, папа, до сих пор я скрывала свою работу от других и хочу, чтобы так оставалось и впредь. Пожалуйста, пообещай сохранить мое авторство в секрете.

— Еще чего! Это серьезное достижение — опубликованная книга, которой вся Англия возносит похвалу. Разве ты не гордишься?

— Горжусь, папа, но не желаю становиться известной личностью. В особенности мое авторство должно быть тайной в Йоркшире. Я умру, если однажды незнакомец заявится к нам в дом без приглашения и сунет нос в мою личную жизнь. Хуже того, если бы во время работы я думала о том, что мою книгу прочтут знакомые, это сковало бы меня по рукам и ногам.

— Что ж, так и быть. — Отец глубоко вздохнул. — Какая досада! Как бы мне хотелось поделиться новостью с коллегами. Уверен, мистер Николлс пришел бы в восторг.

— Мистер Николлс? — Я внезапно залилась краской. — Мистеру Николлсу неинтересна литература, папа. Уверяю тебя, ему было бы все равно. Пожалуйста, пообещай, что ничего ему не расскажешь.

С огромной неохотой папа согласился.

Издатель моих сестер, мистер Томас Ньюби, к сожалению, не обладал деловыми качествами и благородством господ Смита и Элдера. Мои сестры страдали от томительных отсрочек, промедления и нарушенных договоров и все же отказались передать свои работы «Смит и Элдер», поясняя, что не желают покушаться на мой успех.

К еще большему разочарованию сестер, когда в середине декабря их романы наконец увидели свет — опубликованные под псевдонимами в едином трехтомнике, в котором «Грозовой перевал» занимал два первых тома, а «Агнес Грей» третий, — выяснилось, что книги дешево переплетены в серый картон. Вместо позолоты названия и имена авторов были напечатаны простой черной краской на крошечном квадратике дешевой белой бумаги, приклеенной к тканевому корешку — единственной полоске ткани во всем трехтомнике. Титульная страница первого тома ошибочно гласила: «Грозовой перевал, роман Эллиса Белла в трех томах», как если бы романа Анны не существовало. А еще книги изобиловали опечатками. Почти все ошибки, которые Эмили и Анна с таким трудом исправили в корректуре, благополучно перекочевали в окончательный вариант.

Однако еще более неприятным оказалось мнение критиков. Рецензия на «Грозовой перевал» в январском «Атласе» была такой унизительной, что я едва осмелилась показать ее Эмили, но та лишь презрительно засмеялась.