Сборщики ягод - Аманда Питерс

поселок с другими рабочими на трехнедельные вахты. Там я готовил еду и отскребал туалеты, за что неплохо платили. Спал на узкой койке в комнате на четверых. Привык к гигантским комарам и красным волдырям, которые они оставляли на коже. В поселке действовал сухой закон, что было для меня спасением. В свободные недели мне нравилось уходить в горы, рыбачить у ручьев, собирать ягоды, а по ночам сидеть у костра. Зимой я ходил на снегоступах по глубокому снегу, грелся в горячих серных источниках так далеко от цивилизации, что иногда не видел других людей. В ясные ночи, клянусь, мне были видны все звезды на небе. Я лежал на спине, как в тот вечер с Рути, накануне ее исчезновения, смотрел на движение светил и думал, живет ли она сейчас где-нибудь под этим самым небом. Однажды зимой я прожил неделю в маленькой хижине, которая напомнила мне о нашей с папой поездке в лес, где я водил пальцем по вырезанным на стенах зверям и ел выпеченный тетей Линди хлеб с теплой патокой. Время от времени я посылал открытки из разных мест, чтобы дать маме знать, что у меня все в порядке. Но ни разу не позвонил и не спросил о Коре. Мне не хотелось ничего знать.

Когда проводишь столько времени в одиночестве, много размышляешь, и мои мысли обычно возвращались к матери, к тяжести ее горя. Ей пришлось похоронить Чарли – жестокая, но развязка. А с Рути развязки не было, лишь пустота на месте ребенка. Столько лет мама гадала, где та может быть, как выглядит, счастлива ли она, жива ли. Папа тоже горевал, мы все это знали, но его горе было сложнее понять. Он держал его в себе. До неожиданного звонка Мэй я даже не осознавал, что стал третьим пропавшим ребенком, но все равно был слишком эгоистичен, чтобы вернуться домой, быть вместе с ними. Сколько же глупостей я натворил.

Несмотря на все мои ухищрения, они все же разыскали меня. Один раз. В поселке лесорубов появился мужик родом из городка недалеко от нашего – доходяга с вечно слезящимися глазами, – и я имел неосторожность подружиться с ним. Видимо, человека что-то притягивает к землякам, к тем, кто знает, откуда ты, кто понимает, что значит «Долина», правильно произносит «залив Фанди» и для кого Маскодобит – название места, а не просто случайный набор звуков. В итоге через пару месяцев он затосковал по дому и уехал. Не прошло и недели, как в поселок позвонили, и меня позвали к телефону.

– Алло?

– Господи, это ты! – Мэй почти кричала.

– Мэй, я не хочу…

– Мне плевать, что ты хочешь.

– Откуда у тебя этот номер?

– Тощий парень заехал в гараж и сказал, что работал с тобой. Видимо, ты так и не сказал ему, что исчез и хочешь, чтобы так оно и оставалось. – Мэй прервалась, чтобы перевести дух. – А теперь слушай меня: мама и папа места себе не находят все эти годы. Восемь лет, Джо. Как можно бросить семью и исчезнуть на восемь лет? Я говорила, что ты самый большой эгоист на свете, и была права.

– Мэй…

– Нет, я на тебя злая, так что молчи и слушай. У тебя есть обязательства, и ты должен вернуться домой. Хватит размазывать сопли где-то в лесу, ноги в руки и давай сюда.

– Нет.

Наступило молчание.

– У тебя есть ребенок, Джо. Девочка. Я обещала Коре не говорить, но надо же как-то привести тебя в разум.

– Ты врешь, Мэй.

В ушах зашумела кровь, и на лбу выступили капли пота. У меня ребенок, дочь?

– Я не вру. Ты должен вернуться и заботиться о своей семье.

– Я не могу, Мэй. Ты же знаешь, как я обошелся с Корой. Не могу, Мэй. Что, если я…

– Если ты что?

– Я не могу быть им, Мэй. Не могу быть отцом.

– И что ты хочешь, чтобы я сказала Коре? Маме и папе? Лее?

– Лее?

– Это твоя дочь, Джо. И ей нужен отец.

– Я не могу.

– Значит, мне сказать им, что тебе все равно?

– Ты знаешь, что это не так, Мэй. Не надо этого. Скажи им, что у меня все нормально. У меня все нормально.

– Мама и папа стареют, Джо, Бен целыми днями на работе, а мне надо еще и о своих детях подумать.

У Мэй есть дети? В моем представлении Мэй оставалась неизменной, как та звезда в Малой Медведице. Когда мир успел так перемениться?

– Прости, Мэй, но я просто не могу.

Мэй набрала в грудь побольше воздуха, чтобы дать следующий залп, и этот ее вдох был последним, что я услышал, прежде чем повесить трубку и отойти от телефона. С рук все еще стекали капли воды, в мойке ждала гора грязных кастрюль.

Через три дня, когда нас высадили из вахтовки в городе на две недели свободы, я собрал почти все свои деньги, оставив лишь столько, чтобы хватило до следующей получки, и отправил в большом конверте домой, вложив внутрь открытку: «Для Леи; надеюсь, пригодится». А потом закинул рюкзак в пикап, где лежали все мои пожитки, и поехал в горы.

* * *

– Глупый ты человек, Джо. Глупый. – Кора встает, собираясь уходить, и кладет ладонь себе на поясницу, чтобы выпрямиться.

– Пожалуй.

Я запыхался – рассказ отнял у меня почти все силы. Несмотря на усталость, мне хочется сидеть с Корой и Леей, растянуть этот момент столько, сколько сможет выдержать тело.

– Никаких «пожалуй». Так оно и есть. – Она подбирает сумочку с пола, подходит к Лее и целует ее в лоб. – Я вернусь домой пешком. Надо подышать свежим воздухом. Рада была тебя видеть, Джо. Надеюсь, Бог будет к тебе милостив. Буду за тебя молиться.

– Спасибо, Кора. Спасибо за все. – Я киваю на нашу дочь, и Кора ненадолго задерживает руку на моей ноге, а потом уходит и закрывает за собой дверь.

Лея оставляет мне стакан воды и немного крекеров для моего слабого желудка.

Когда я просыпаюсь, солнце уже давно зашло, но до утренней зари еще далеко. Лея спит на соседней кровати, сцепив руки под подбородком, как ребенок, и я на мгновение чувствую, каково бы было видеть ее маленькой девочкой.

Глава двенадцатая

Норма

Хорошая дочь после смерти отца вернулась бы жить в дом своего детства. Хорошая дочь взяла бы на себя заботу о матери, разговаривала бы с ней, играла бы