Том 3. Кавалер дю Ландро. Огненный пес - Жорж Бордонов

Со своими тридцатью «казаками» и верным Десландом!.. И он продолжал нападать на отдельные отряды противника, громить немногочисленные посты, грабить и раздевать бонапартистов. Сапино лично приехал к нему и передал приказ успокоиться и прекратить военные действия. Он также написал письмо командующему войсками в этом регионе генералу Делажу. «Я требую от вас, — писал он, — прекратить всякое преследование господина дю Ландро и других наших руководителей. Всякое посягательство на их свободу будет рассматриваться как неповиновение, о котором я вынужден буду доложить королю». Но генерал Делаж был решительно настроен уничтожить дю Ландро и его банду. Положение оставалось таким угрожающим и неясным, что могли произойти самые непредвиденные события.

Когда над кронами деревьев показались остроконечные крыши строений Ублоньер, шевалье вздохнул:

— Даже тем несчастным, что остались под Ватерлоо, повезло больше, чем нам.

— Но, мой командир, мы ведь не потеряли ни одного человека.

— Да, я привел домой всех своих людей, женщины меня будут благодарить. Но те, под Ватерлоо…

— И что?

— Они умирали с надеждой!

«Наш папаша из Ганда»

В Вандее прошла раздача большого количества наград: многие получили кресты Святого Людовика, другим были пожалованы чины и должности. Не будем повторять вслед за многими историками неверное утверждение, что Бурбоны были неблагодарны по отношению к своим верным защитникам. Самые известные из руководителей Вандеи, сыновья и племянники генералов девяносто третьего, получили чины в королевской армии и были приняты в королевскую гвардию. Но интриги плелись и в окружении короля, и в парижских кабинетах. Были и несправедливо обиженные, вольно или невольно забытые при раздаче наград. Устав от сидения на месте, Ландро просил эполеты полковника в счет своих заслуг перед троном. Но, к сожалению, он включил в свой послужной список и службу в Почетной гвардии и две кампании: в Германии и во Франции. Конечно, он написал и о своих действиях в 1814 и 1815 годах в Вандее. Его прошение было составлено в такой форме, что больше походило на ультиматум. Не дождавшись ответа, он послал еще одно письмо, по настоятельной просьбе Форестьера, немного смягченное, и опять шевалье «удивлялся», что король до сих пор не вспомнил о нем. Вместо ответа ему вскоре прислали «клопа» — так бонапартисты прозвали орден Лилии.

— Черт возьми! — горячился шевалье. — Ни креста Святого Людовика, ни письма с благодарностью, ни приветственного слова! Клопа! Они раздают его направо и налево, всем подряд, рядовым ветеранам девяносто третьего, перебежавшим на нашу сторону бонапартистам, мяснику из медвежьего угла, если он посыпал говядину лилиями вместо петрушки. И мне, мне, который воевал с Траво до самого последнего момента! Вот как они меня ценят!

Форестьер посоветовал ему снова отправиться в Париж.

— Прошли те времена, Юбер, когда король сам раздавал награды по заслугам своим верным соратникам. Сейчас этим занимаются в его канцелярии. Если ты сам приедешь в Париж, они тебя узнают. Немного ловкости, и ты получишь свой чин. Его величество нуждается в опытных офицерах. Что до креста Святого Людовика, он тебя не минует. Достаточно им тебя увидеть…

Десланд мягко уточнил:

— Увидеть сдержанным и рассудительным, но если ты будешь ломать мебель…

— А ты? — спросил его шевалье. — Ты разве ничего не хочешь в награду?

— Мне хорошо и на твоих фермах, нравится в Ублоньер. Да и потом, я не дворянин, на что я могу надеяться?

— Не дворянин! Какой вздор! Ты завоевал дворянство в России, под Лейпцигом, в Реймсе. Ты помнишь того старого вояку, оставшегося под елкой? Для меня он такой же дворянин, как и я. Происхождение, что это, черт возьми? Мужество — вот истинное благородство!

— О! У тебя всегда была душа феодала, тебя послушать, так твои тридцать «казаков» тоже аристократы?

— Как и вы, воспитатель. Благородство рождается из мужества, а хранится смелостью и доблестью. Оно не боится опасностей и само ищет их. А эти бюрократы, парижские щелкоперы? Держу пари, что они никогда не вылезали из своих напудренных париков.

Шевалье не захотел заставлять дышать Тримбаль смрадным воздухом Парижа и поехал на почтовом дилижансе, вместе с буржуа, обсуждающими свои дела и поминутно, будто под влиянием внезапного приступа голода, поедавшими припасы из дорожных корзин. Он старался обдумать, подготовить свое выступление перед королем, «который не замедлит его принять», найти сильные аргументы в защиту своих требований. Вскоре его мысли спутались и он отказался от этой затеи. «Нет ничего лучше импровизации, — подумал он. — Долгие размышления делают мысль холодной. Достаточно того, что я сам горяч». Однако ему надо было наизусть знать свой послужной список, а у него всегда была плохая память на даты. Их он предусмотрительно записал все на бумажке с помощью Десланда и Форестьера. Но едва он прочитал несколько строчек, как на него нахлынули воспоминания, он увидел в мельчайших подробностях шпиона генерала Траво, роющего могилу, и его затылок, раскалывающийся, как орех под колотушкой, от пистолетного выстрела. И мохнатые шапки своих «казаков», сидящих в засаде в лесу у дороги. И он слышал не невыносимо скучные разговоры соседей, а голоса гренадеров Делажа, распевающие песню «Лук». Незабываемые воспоминания! Он поднимал руку. И люди падали, расстреливаемые в упор. Он не испытывал к ним ненависти. Его упрекали в жестокости, — перед этим раздув его зверства и подставив под удар бонапартистов, — а он отправил раненых на фермы, не разрешив их прикончить. Он видел себя дежурившим на посту, пока его «казаки» спали в траве. Ночь проходила. На небе зажигались и гасли звезды. Луна совершала свой путь по ночному небу. Первые лучи восходящего солнца блеснули из-за горизонта. Совы возвращались в свои гнезда с ночной охоты. Заметив его, они сначала пугались, но затем, успокоенные его неподвижностью и посчитав, что от него не будет никакой беды, засыпали, и он видел, как на их головах легкий ветерок колышет пух. Он желал зла только людям, этим гусарам в синих мундирах, спускавшимся редкой колонной по склону одного из холмов. «Патруль, ребята, — разбудил он своих бойцов. — Человек двадцать, не больше». А сам он, сколько раз мог попасть в плен или быть убитым! Все равно, это было лучше, чем скучная и однообразная жизнь рантье: есть за четверых, изредка добыть зайца или куропатку, плохо спать ночью или не спать совсем, убивать время, как старик в ожидании смерти, не нужный никому, кроме верного Десланда. Шевалье находил это странным, но Десланд, проникнувшись традициями этой страны, все больше склонялся к своей старой профессии. Он смотрел за стадами, лечил заболевшую скотину, заготавливал