Ярослав и Анастасия - Олег Игоревич Яковлев

Покуда князь худое что нам всем не содеял. Тебя – в монастырь не посадил, меня – на плаху не отправил, а сына твоего не прогнал бы из Галича! Нынче час удобный. Ярослав со своим двором в Теребовле. Вборзе собрались бы, да в путь.

– И куда ж мы побежим с тобою, боярин? Где нас ждут?

– В Польшу, ко князю Мешко. Ближние его мужи – давние мои приятели. Ещё отец покойный у их укрывался в смутное время.

– Ты, матушка, не боись. Мы тя не подведём! – встрял в разговор Глеб.

– Ты бы, младеня, помолчал! – раздражённо прикрикнула на своего полюбовника Ольга.

– Дак что ж, выходит, бежать нам со Владимиром?! – обратилась она снова к Коснятину.

– Хуже не будет, княгиня. Мы из Люблина связь наладим с доброхотами нашими здесь, в Галиче. Таковых, светлая княгиня, много, вельми много. Скинут Настаску с князевой постели. Потом, на Волынь погляди. Мстислав-то помре. Ныне во Владимире сынок еговый сидит, Ярополк. Первый же боярин у сего Ярополка – Дорогил, давний твово супруга недруг! Пущай княжич Владимир с Ярополком переписку учинит, сдружится с сим отроком. Енто здесь, в Галиче, где Чагровых соглядатаев кишмя кишит, нам с тобою не развернуться, а у Мешки… Он нам мешать не станет. Выгодно ляхам, что на Руси которы…[178]

– К ляхам… К поганому Мешку… – Ольга задумалась, покачала головой. – И Дорогил сей. Ворог он был батюшки мово покойного и братьев моих…

– То давно было. Ты ить умная, княгинюшка, разумеешь. Вчерашние вороги почасту друзьями верными становятся. А бывает, и наоборот. – Коснятин говорил убедительно, сопровождая свои слова жестами.

Блестели на пальцах боярина две крупные жуковины, отливали золотом в свете вынырнувшего из-за туч солнца.

– Ворог другом стать может, токмо коли выгодно се ему! – резко возразила Ольга. – Николи не поверю, что Дорогил али Мешко – приятели мои! Но ты прав, далеко зашла наша с князем Ярославом размолвка. Рубить настала пора узлы Гордиевы!

Сопровождаемые плетущимся где-то сзади Глебом, они прошли в надвратную церковь Благовещения. Ольга велела позвать иерея.

– Его не страшись. Человек верный, – бросила она через плечо Серославичу.

В руках явившегося на зов попика сверкнул серебряный крестик.

– Поклянись, боярин Коснятин Серославич, что верен мне будешь и сыну моему! – торжественно промолвила Ольга. – И помни: крест сей целовал перед послами угорскими князь Владимирко. Потом, когда насмеялся он над целованием крестным, покарал его Всевышний смертью. Тако же и тебя покарает, коли отступишься, отречёшься от слов своих!

Коснятин держался спокойно. Он с готовностью поцеловал крест и сказал, что клянётся хранить верность княгине и её сыну.

– Давай-ка и ты поклянись тож! – приказала Ольга маячившему сзади Глебу.

Зеремеевича при виде поднесённого креста прошиб холодный пот. Дрожа от страха, он всё же овладел собою и приложился устами к холодному серебру. Ох, как не хотелось Глебу целовать этот зловещий крест! Он был молод, и мало ли как могла повернуться в будущем его судьба. Теперь же он оказался связан по рукам и ногам с порядком поднадоевшей ему стареющей княгиней и её капризным и развратным сыном. Немного успокаивало одно: Коснятин велел ему покуда оставаться с отцом в Галиче. В Польшу он не поедет, а потом… Бог весть. Нечего было о том и думать.

Они вышли из врат церкви и вскоре расстались, уговорившись за следующий день наскоро собрать пожитки и на рассвете восьмого марта уехать из Галича.

Надо было спешить. Стуча каблуками сафьяновых сапог, Ольга быстро, как в молодости, сбежала вниз по ступеням крутой винтовой лестницы. Коснятин с Глебом, пару раз оглянувшись ей вслед, торопливо пошли по заборолу в сторону ворот.

Глава 38

Владимира, хмельного с утра, Ольга застала с очередной смазливой холопкой. Девушка из литовских земель, почти не говорившая по-русски, совсем недавно была куплена дворским[179] у какого-то волынянина на торгу.

– Встань! Стыд! – прикрикнула княгиня на сына.

Владимир нехотя стал надевать порты, холопка же, почуяв лихое, испуганно забилась в угол.

– Дрянь бесстыжая! – Ольга с размаху хлестнула её по щеке, затем в ярости стала бить в грудь, в живот. Литвинка визжала, кричала что-то на своём языке, упала на колени, закрываясь от беспорядочно сыпавшихся ударов.

– Оставь её! – Владимир кое-как оттащил несчастную от гневавшейся матери.

– Олух! – обратила теперь недовольство своё Ольга на сына. – Хочешь, чтоб, глядя на пьянство твоё и блуд, вовсе отец тя стола лишил?!

– Да он мя… и без того… лишит! – Владимир громко икнул.

– Дак что, ты ручки сложишь и такожде пьянствовать будешь?! – Багровея от злости, Ольга топнула ногой и вдруг, не выдержав, всхлипнула и завыла от обиды и боли. – Тебя растила, о тебе едином заботу имела, надеялась: вырастет сын добрый, матери в старости опорою станет! А ты! Пьянь! Блудодей! Какой из тя князь?! Дубина!

– Да полно тебе попусту голос надрывать да слёзы лить, – с мрачным видом заметил Владимир. – Ты ступай! – обернулся он к холопке, и когда та стрелой выпорхнула из покоя, устало опустился на край постели.

– Не во мне дело – в полюбовнице отцовой. И в робёнке, ею рождённом. Из-за них вся суета, – раздумчиво заметил княжич.

– Вот-вот, – закивала Ольга. – В кои веки раз толковую речь от тя слышу. И скажу тобе, сын, тако. – Она вытерла слёзы и села напротив Владимира, грузная, похожая на медведицу в своей бобровой шубе. – Бежать нам надобно их Галича. Да, бежать, – повторила она, глядя на недоумённое лицо сына. – Отъезжаем восьмого числа, на рассвете, рано утром. Вина боле не пей, по девкам не шастай. Коли сядешь в Галиче, любая у твоих ног будет. А покуда… не наше время, сын. Верно ты сказал: Настаска и выродок её – вот зла всего корень!

– И куда ж мы побежим? И чего ради бежать нам? – Владимир развёл руками.

– Хочешь, чтоб отец тя в поруб заточил?! Он ить тя не любит вовсе.

– А правда, мать… Говорят вот… Ну, будто не его я сын? – неожиданно спросил Владимир.

– Кто такую лжу молвил?! – Тотчас повысила голос княгиня. – Ведаю, ходят такие слухи по Галичу. Дак то Чагровичи и иже с ними их распускают! Не верь, сыне! Ярославов ты сын, и самый что ни на есть законный, во браке православном рождён. Не то, что Настасьич. И за тя, сын, бояре горою встанут. Не потерпят они над собою сына княжьего от наложницы!

– Ну, что ж. Выходит, собираться надобно. Куда отправимся-то?

– К ляхам. Ко князю Мешко.

– Ага, тако, стало быть. И далее как?

– Тамо поглядим.