Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич
Увидев Ивана, мужики начали качать головами, как гуси. Наверное, здоровались. Так Иван и подумал: вот хорошие мужики. В России ведь плохих нет. Это только так говорят – плохие, а на самом деле и все плохие мужики в России тоже хорошие. Если обидят, так ненароком, сами потом будут сильно каяться. В сущности, он, Иван, сам хотел стать таким мужиком. У одного немца читал: все люди когда-нибудь станут хорошими, всем будут делиться и дружно и подолгу обсуждать всякие большие проблемы. К примеру, небесную механику, потому что небесная механика – она что? Она круг вечно вертящийся, как бы колесо, а хороший мужик всегда и в самом большом колесе разберется, ему любое колесо нипочем, ведь в нем, в русском мужике, мудрость веков, и с этим никому, кроме Господа, не справиться. Поговорить с хорошим русским мужиком всегда интересно, у хорошего русского мужика и мысли хорошие, русские.
Глянул на гулящих, перевел взгляд на кабатчика. Сердце сразу налилось жалостью, всем захотелось помочь. Сказал внятно рыжему целовальнику:
– Налей всем винца.
Гулящие враз оживились, толкая друг друга локтями, зашептались быстро, качая головами, как гуси, но рыжий целовальник глянул неласково:
– Разве за так, барин?
– Почему ж за так? Разве я сказал – за так?
И бросил перед рыжим целовальником несколько денежек.
Медны денежки гремят,
во кабак идти велят,
ой люли, ой люли!
У нас много денег есть,
мы оставим деньги здесь,
ой люли, ой люли!..
Рыжий целовальник засуетился, смел тряпкой со стола крошки, выставил на стол штоф, горох моченый, грузди. Сказал весело:
– Ломай шапки, робята!
Хорошие мужики, не переставая перемигиваться и толкаться локтями, привставали и быстро кланялись, жадно поглядывая на выставленный перед ними штоф:
– Вот добрый барин…
– А то всякие ездют…
– Один пузатый ездил. Все врал…
Приглядывались к Ивану, смекали что-то свое.
– Слышь, барин? У нас такое место, что ни разу не было в селе чуда. Уже деревья старые, и некоторые избы давно совсем прохудились, а чуда нет. Почему так? У всех где-нибудь было, а у нас нет…
А сами перемигивались, толкались локтями.
Кто-то, правда, возразил:
– Как не было? Говорят, под Калиновкой неизвестная девка роет по ночам пещеру. А когда роет, все вокруг освещается неестественно.
И вдумчиво предложил:
– Пойдем, барин, посмотрим.
– Я не пойду, – отказался Иван. – Я пить хочу.
Но смиренность мужиков Ивану понравилась. Хорошие робкие мужики, землю, наверное, охаживают, и вопче душевная красота. Может, дудошника позовем, подумал Иван, пусть посипит в дудку, потешит мирских людей. Они, видно, и голодны, вон как смотрят на грузди, на моченый горох, на еду постную. Таких покормить – так дойдут до Апонии.
Но прежде чем разрешить налить, спросил под подобревшим взглядом рыжего целовальника:
– Чем край-то богат ваш?
– Богатейший комарами наш край, – ответил кто-то с гордостью, не скрывая жадного нетерпения. – Летом бывает, хоть кулаком бей по гнусу! А вот с чудом, барин, никак. Никакого нет у нас чуда.
– А вот Похабин!..
Мужику возразили:
– А чего Похабин? Не утонул же! Вон стоит. Живой стоит.
– Какое же это чудо? Это простая жизнь, – покачал головой Иван.
– Да нет, мог я утонуть, – степенно кивнул рыжий целовальник. – Правда, Господь не дал.
– Ну? – повел глазами Иван.
– Да я что, барин? Я тут как-то ходил к мельнику, поселился у нас новый мельник. Он часто сидит над колесом над водой и перешептывается с щуками. И тут гляжу, сидит. Только странный какой-то. Как бы нестриженый и весь в плесени. Я, барин, присмотрелся и гляжу – водяной. Спрашиваю с уважением: «Куда собираешься?» А водяной ухмыляется: «Да вот в воду спать». Я говорю: «Возьмешь меня?» А он ухмыляется – дескать, чего же? И говорит: «Пойдем, мужик. Я не против. Только у меня строго. Пальцем ни на что не указывай, не то утонешь». Я согласился. Чего ж? В воде сыро, как в погребе, темно, рыбы великое множество. Я сперва смирно шел, а потом гляжу – щука. Саженей пять, не меньше, и глаз кривой. Мне жалко стало, я ткнул ее пальцем в остальной глаз. Чего, думаю, жить тебе одноглазой? А как ткнул, сразу залило меня водой со всех сторон. Если бы не настоящий мельник, который в то время пришел на берег, не стоял бы я сейчас перед тобой, барин.
Хорошие мужики дружно кивнули – точно, не стоял бы.
А один, повязанный бабьим платком, сказал восхищенно:
– Похабин у нас чахотошный.
– Это как? – не понял Иван.
– Да он говорит, что его в детстве бил конь ногой. Через это и пьет ради большого недуга. Похабина бабы за то жалеют. Он где выпил, там упал. Кабан его порол в канаве, лошадь била, а он пьет.
– Ну, раз пьет, – согласился Иван, – пусть себе нальет с махом.
И показал, как это: две трети – значит, простой, а на одну треть двойной водки.
Рыжий целовальник, широкоплечий, совсем не похожий на чахотошного, охотно налил себе с махом. И, глядя на все это, опять с тайным значением улыбнулись, перемигнулись, толкнулись локтями хорошие мужики.
– А куда же ты один, барин? – спросил кто-то с напускной робостью. – Вот дожди идут, кругом люди лихие. Смотри, не уберегешься.
– А я далеко, – строго ответил Иван, вспомнив древнего старца, пытавшегося не допустить его в кабак. И, вспомнив этого чудного старца, наконец разрешил всем выпить. Чувствовал, что просыпаются в нем санкт-петербурхские бесы, в жилах начинает играть. Он, конечно, пугался бесов, но по большой опытности как бы уже и пренебрегал. В самом деле, чего ему бесы? Он, бывший секретный дьяк, а ныне беглый человек Иван Крестинин, от всего отрекся. Он казенный обоз бросил, он угрюмого господина Чепесюка бросил. Казенный обоз ушел уже, наверное, на Камчатку, а господин Чепесюк сердится. Наморщив белесые бровки, сказал так: – Я не просто иду, я с государевым наказом иду… Мне много чего разрешено. Например, могу имать беглых. Имать, и в обоз без записи! Потому как имею от государя задание – идти далеко.
– А где ж это далеко? – с сомнением начали спрашивать хорошие мужики, и глаза их заблестели еще сильнее. Они все еще говорили смиренными голосами, но толкались локтями чаще, даже рыжий целовальник укоряюще покачал головой. – Где ж это далеко, барин?
– А все к востоку, к востоку, – строго и со
