Обронила синица перо из гнезда - Юрий Семенович Манаков

и солдаты увидали на том берегу взгорье с рассыпанными по нему избами, крытыми дранкой и обнесёнными, каждая, плетёной изгородью. На самой макушке бугра, без куполов, зияя на все стороны пустыми глазницами стрельчатых окон, возвышался заброшенный каменный храм.

– Вот и до Оки доехали, – громко сказал Виталий Сазонов, обращаясь к товарищам, стоящим рядом у дверной перегородки и также подставляющим молодые свои лица под потоки встречного воздуха, пьянящего новобранцев насыщенными запахами луговых трав и соцветий.

– Виталя, а Волгу будем проезжать?

– Волга ниже, кабы мы ехали через Челябинск, давно бы уже были на ней. А по северной ветке мы её не коснёмся.

– Жалко. С детства мечтал побывать на Волге и в Жигулёвских горах, – протянул разочарованно Фёдор Зиновьев, одноклассник Валерия Антропова, с которым они, после окончания пулемётных курсов, в составе сформированного в Оренбурге пехотного полка, ехали на фронт.

– Чем тебе глянулись Жигули? Уж не тем ли, что они – родина любимого народом пива?

– Да что вы, ребята! Я и пива-то этого ни разу не пробовал. Просто мимо этих гор на стругах плавал Стенька Разин со своей дружиной. О том и в песнях поется, и, помнишь, Валера, учительница рассказывала об этом на уроках истории?

– А ты знаешь, Федя, кто предал и бросил Разина? Нет? Да его же воспетая в твоих песнях дружина, когда запахло жареным! – Виталий сузил свои, с косинкой, зелёные глаза, крылья прямого, чуть приплюснутого носа побелели. Виталий Сазонов был из беспризорников, бродяжничая, изъездил половину Союза, повидал в свои двадцать с небольшим всякого. Парень был открытый, однако характер имел взрывной.

– Не дружина Стеньку предала, а казачьи богатеи. Это в каждом учебнике написано.

– Вот-вот, пока можно было грабить и наживаться без опаски, все с ним братались, а как худо стало, здесь же и сдали царским стрельцам.

– А ты-то, Виталя, откуда всё знаешь? Сам же говорил: я, мол, всего четыре класса и два коридора окончил!

– Люди разные в дороге попадаются. Я ведь и по Волге на пароходах промышлял. И потом, зря, что ли, человеку дадены два глаза да два уха? Нетушки, для того, чтобы всё, что он видит и слышит, собирать в свою голову. И ежели твоя голова – это не просто круглое продолженье шеи, она скумекает, что к чему! Верно я гутарю, а, Валер?

– Да ты, брат, философ.

– Ошибаешься. Я – рядовой пехотинец, страсть мечтающий стать пулемётчиком.

– А почему?

– Да потому, что мне с винтовкой на поле боя больше бегать, чем вам с вашим станковым пулемётом. Вы из окопа: тра-та-та по окопу противника, а мне со своей винтовкой и штыком выковыривать его из того же тёплого окопа. А если он запротестует, так его еще надо крепко приголубить прикладом по сытым фашистским мордасам, а то и брюхо вспороть. Теперь-то усекли разницу?

– Всяк, Виталя, должен быть на том месте, к которому предназначен. Давай мы тебе в порядке шефской помощи расскажем всё о пулемёте и его материальной части. Авось пригодится.

– Я, ребята, уже изучил ваш станкач от и до. Собираю, заправляю ленту с завязанными глазами. Могу и стрелять вслепую, только бы дал кто направление. Если же серьезно, насчёт пулемётчика я пошутил. У вас – своё, у меня – тоже. Моя душа горит по штыковой атаке да рукопашной, столько у меня злости на этих лакированных засранцев. Вот так-то, братцы-сибиряки! Ну что, аппетит нагуляли на свежем воздухе, пора бы и перекусить чего-нибудь из сухого пайка. Айда в вагон!

Близость к фронту присутствовала во всём, и в первую очередь в более продолжительных и томительных стоянках на узловых станциях. Если в прежние дни их эшелон летел, можно сказать, на полных парах и при зелёном свете семафоров, то теперь приходилось пропускать составы с зачехлёнными танками и пушками, двигавшимися на запад, в сторону Орла, ждать, когда освободятся пути от санитарных поездов, постоянно отправляющихся в тыл. Но всё-таки полк их прибыл в назначенный пункт вовремя. Разгрузка прошла тоже по-боевому. Наши истребители не дали сунувшимся было в небо над станцией немецким бомбардировщикам сбросить свой смертоносный груз на головы новобранцев. Пять машин, в том числе два, прикрывающих бомбовозы, «мессера», сожгли, остальные едва унесли свои размалёванные крестами и свастикой крылья за линию фронта.

После непродолжительного марша через лесостепь полк развернулся и занял вторую линию обороны. Слышалась недалёкая канонада, земля мелко подрагивала. Бойцы окопались, оборудовали блиндажи и огневые точки. Наступившая ночь была прохладной и звёздной. Над тёмной щетинкой перелесков, со стороны фронта край неба озарялся всполохами разрывов: артиллерия, и наша, и противника, работала не умолкая, круглосуточно. Под утро, чуть стало отбеливать, из перелесков потекли людские ручейки – это отступали остатки наших, изрядно потрёпанных, пехотных полков. Поступила команда пропустить их, не задерживая. Лица солдат были пыльными, безучастными, гимнастёрки у многих разорваны, окровавлены, повязки у раненых грязные. Валерий и Фёдор, притихшие, молча наблюдали, как бойцы растворяются в лёгком тумане, что молочно разостлался в балке позади позиций их полка. Майор, замыкающий отступающих, заметил внимательные глаза молодых пулемётчиков и глухим, охрипшим голосом бросил на ходу:

– Теперь передовая – это вы. Держитесь, братцы! – он поправил повязку на забинтованной, под фуражкой, голове и, как бы оправдываясь, уронил: – Мы дрались, сколько могли, – но тут же взял себя в руки и твёрдо закончил: – Сегодня настал ваш черёд, сынки. Бейте эту мразь, не жалея! За всех наших ребят, что полегли за этим перелеском, так им дайте, чтоб, мерзавцы, в штаны наложили! Себе и Гитлеру! – и уставший майор растаял в утреннем мороке.

Ближе к полудню немцы начали наступление на позиции полка, и пулемётчики приняли боевое крещение. Раскалённые ствол и кожух «максима» уже не раз были политы холодной водой из припасённого кожаного курдюка, а волны мышиных мундиров всё накатывали и накатывали. К вечеру бойцы поднялись в яростную контратаку и вымели фашистов не только из занятых накануне окопов за перелесками, но и, сломав оборону, на плечах отступающего врага ворвались на их прежние позиции. Ночью скрытно подтянули тылы и закрепились в немецких окопах и дотах. Так началась война для боявшегося опоздать на неё Валерки Антропова и его, теперь уже обстрелянных и попробовавших солоноватый вкус военной удачи, товарищей.

Пламя костра касалось тёмно-синего пространства и живыми языками вылизывало из него светлые контуры ближнего пихтового стланика, серые мшистые скалы, сросшийся, трёхствольный, в толстой шершавой коре, остов расщеплённого кедра, брезентовые палатки, натянутые между ним и мохнатыми лапками стланика. Геологи и подсобные рабочие, входящие в поисковую