Обронила синица перо из гнезда - Юрий Семенович Манаков

Антропову, чтобы поднырнуть под тяжёлую руку противника и нанести тому короткий, смертельный удар финкой прямо в сердце. Гигант сделал два слепых шага вперёд и рухнул на живот. Подбежали остальные разведчики, они помогли подняться Загайнову, в то время как Антропов перевернул остывающего офицера, чтобы вытащить финку и забрать документы убитого врага. Бегом, в тычки подталкивая «языка», они покинули населённый пункт и углубились в лес. Через три часа ночного марша разведчики были на нейтральной полосе, в условленной заранее точке перехода линии фронта.

– Я, Володя, в начале войны тоже был тяжело ранен под Смоленском, – Прокоп проводил взглядом улетающих в лесную чащу синичек. – Нас призвали вместе с моим старым закадычным другом Степаном Раскатовым, он, кстати, как и мы, был родом с Рудного Алтая. Немец тогда пёр нахально, не то, что теперь, в 43-м, когда мы ему рога-то пообломали. А тогда у нас и оружие было одно на троих-четверых, потом опять же растерянность, даже какая-то оторопь. Трубили – будем, дескать, бить врага на его территории, да ишо малой кровью. А вышло, что едва в своей не захлебнулись. Так вот, в тот раз, когда осколок пробил мою грудь навылет, Степан, можно сказать, спас меня от верной смерти. Перевязал и успел отправить в тыл. Два месяца провалялся я по госпиталям. Осколок не задел ничего серьезного, всё заросло, как на собаке. Писал, искал нашу часть, ни ответа, ни привета. Тогда я известил жену, узнай, мол, у Насти, где муж её, Степан, воюет. Тока я отправил письмо, мне, упреждая, буквально через день приходит весточка от Ориши, она сообщает, пал, мол, Стёпа смертью храбрых под Ржевом. Упокой, Господи, душу его светлую.

– Прокоп, расскажи о моём отце. Какой он был? Я помню, он нам сладости приносил, деревянных солдатиков, похожих на настоящих, из палочек выстругивал. И никогда на маму не кричал и не бил её, как это делали по праздникам, когда напьются, многие шахтёры из соседних бараков.

– Нас с твоим отцом свела судьба. Может, ты и слышал про пожоги наших деревень, про историю с налётом на конвой. Но, скорее всего, ты этого мог и не знать. Власть тогда старалась помалкивать о своём конфузе, а из тайги много о правде не накричишь, – Прокоп кашлянул в кулак и неторопливо, подробно поведал товарищу о злоключениях тринадцатилетней давности. Рассказав о жизни в теремковой долине, Загайнов с минуту помолчал и продолжил: – В Саяны мы наладились большим обозом, с лошадями, скотом, скарбом. Меркул Калистратыч дорогу знал, вёл нас умно, лишнего по чащобам не блукали. Питались провиантом, взятым в путь, да матушка-тайга подкармливала. И всё бы ладно, но в одной теснине случился камнепад. Теперь не скажешь, мы ли своим движением или чё-то там, вверху, надломилось, но каменюги покатились по крутому склону, нависли на скалистом карнизе над тропой, а потом и посыпались вниз. Обоз-то наш уже почти весь прошёл это место, однако в аккурат под нависшими камнями оказались тётка Лукерья с ребятишками да ишо в замыкании были твой отец Михаил Мефодьевич и мой дедушка Петр Григорьевич Загайнов. Вот они-то и спасли замерших в ужасе под нависшими, шевелящимися глыбами тётку Лукерью с детишками, вытолкав их в последний миг вперёд. А твой отец ишо и успел прикрыть своим телом Васятку, меньшого сына Лукерьи. Подоспевшие мужики подхватили мальца, выручили из камней. Даже не помяло парнишку. А дедушку Петра и твоего отца, мы, разобрав завал, вытащили только к позднему вечеру. Похоронили их рядом, под высокой елью, сразу за тесниной. Похоронили по-нашему, древлего благочестия, с пением и молитвами, обряду. Михаил Мефодьевич, он ить когда мы, уйдя от карателей, жили ишо в долине у монахинь, в нашу веру вернулся. Ты сам-то, Володя, как относишься к вере?

– Верю в душе, а к обрядам не приучен. Тётка Марфа, та за нас всегда молится. Когда еще учился в школе, активисты из класса всё вынюхивали, подсматривали, у кого есть крестик на груди. Сразу собранья, заседанья, проработки. Клеймили и грызли, щенята, хуже взрослых псов. Особенно усердствовал сын вашего палача Кишки-Курощупа Сашка Гусёнок. Он, как подрос, лет в двенадцать, написал отказ от отца. Его сначала в пионеры приняли, а там и в комсомол. Уж таким пламенным комсомольцем он стал, но первых ролей ему всё равно не давали. Так, в массовках участвовать, пожалуйста. Родимое пятнышко, доставшееся от бати, одним отказом не выведешь. Вот он и рыл под собой землю, разоблачал богомольных сверстников. Ко мне лезть, правда, побаивался. Я его еще в детстве, случалось, частенько поколачивал. Дрянной паршивец, – Антропов помолчал и сменил разговор. – А вы-то, расскажи, где и как устроились в Саянах? НКВД не шерстило? Они же ушлые, как те же крысы в сеновале, всё надо чего-нибудь грызть, на кого-то да набрасываться.

– Да обыкновенно устроились. Паспорта у нас были, по приходу в Хакасию снеслись с местными старообрядцами, обсказали, чё да как, они втихую приписали нас кого в леспромхоз, кого в охотничьи артели, те все сплошь из наших состояли. Тогда брожение народа по Сибири было великое. Тогдашнее ОГПУ, это их потом уж в НКВД-то переиначили, не управлялось. А наши, сам знаешь, как стена, коль встали на своём – не сдвинешь и конём. Обжились, думали: перемогли лихолетье-то, а вот он – Гитлер. У нас, почитай, всех промысловиков, кому до сорока пяти лет, в первые дни призвали. Такая же картина и в леспромхозах. Ориша отписывала, нонче, дескать, в лесу наравне с мужиками робют и бабы. Да и мужики-то такие остались – коль не старик, то увечный.

– В Талове, на рудниках, такая же история. Женщины и подростки отбивают руду в забоях. Младший брат Валера писал в госпиталь, что работает учеником проходчика в ударной бригаде знатного горняка Халдина. Но, думаю, долго он там не пробудет – в мае Валере исполняется восемнадцать, призывной возраст. Да он и мне писал, что ждёт не дождётся этого дня, чтобы идти на фронт, бить фашистов, а то, мол, закончится война без меня. Я, когда уходил, помню его угловатым, синеглазым пареньком. Теперь, небось, вымахал и окреп. Он у нас физическими упражнениями любит заниматься. Первые места в школе на соревнованиях по прыжкам и бегу, по метанию гранат всегда брал. Я ему был не только старшим братом, но и заместо отца.

Вагон – теплушка покачивался на рельсах. В открытых дверях проплывали зелёные пейзажи среднерусской равнины: поля, перелески, луга. Вот блеснула на солнце узкая полоска спокойной реки,