Святослав Рыбас - Красавица и генералы

Но мать расслабилась от великодушия, и вообще - одно дело думать, а другое - взять да выставить лежачего больного на мороз прямо к казакам. На это Виктора не хватит.

Во взгляде зеленоватых глаз Нины он прочитал, что она презирает Рылова и скрывает это из-за такого же стремления казаться великодушной. Тот прямо заявлял: все грязь и обман, и с ним можно было бы не церемониться, а они не умели поставить его на место. А ведь это просто было сделать.

Весь день до обеда у Григоровой Виктор находился в тяжелом настроении, читал роман Сенкевича о древнеримских безобразиях и ни на минуту не забывал, что в доме - чужие. Как от них можно было избавиться без насилия, он не знал.

На обеде у Нины в кругу шахтовладельцев, инженеров и офицеров Виктор оказался младшим и сидел молча, приглядывался. Офицеры держались как освободители и ожидали чествования. Остальные гости, среди которых как патриарх выделялся Ланге с холодным выражением лица, держались натянуто. Хозяйка стремилась сблизить всех, ведь она была не только владелицей шахты, но и вдовой казачьего офицера. И подняла первый тост за донцов, всегда верных своему долгу, доблестных воинов. Она не могла не видеть, что противостоит ее желанию нащупать опору в поднимающейся буре. Сошлись две силы: патриархальное воинство, грубое, твердое, мужественное, и промышленно-технические работники, интеллигенты, видевшие в военных лишь нерассуждающую, подавляющую все новое мощь, да притом явно монархического толка. Однако другого воинства, другой защиты у Нины не имелось.

Для кого, как не для них, она нарядилась донской казачкой - в желтую шелковую кофту с оборками и длинную юбку, покрыв плечи шелковым зелено-красным платком. На тонких запястьях скользили, поворачиваясь чернеными узорчатыми боками, тяжелые базелики, на груди позванивало монисто из старинных монет с арабской вязью.

Постепенно обстановка застолья потеплела и натянутость сменилась взаимным любопытством. Начались прощупывающие разговоры, скрытые подначки, сближающие воспоминания.

Ей больше не к кому было притулиться. Ни высокомерный Ланге, ни подтянутый железнодорожный контролер Жизлин, ни тучный барственный окружной инженер Троян силой не обладали. Прикажи им есаул, подчинились бы беспрекословно.

Виктор спросил себя: а я б тоже подчинился? Ему не хотелось отвечать. За ним не стояло ни одного человека. Никому он не был нужен. А ведь еще вчера, защищая вместе с шахтерами рудник, он обладал большой силой.

Виктор завел разговор о патриотизме и спросил есаула, румяного усатого интеллигентного на вид человека в пенсне, о долге русского гражданина в нынешнюю пору.

Есаул рассказывал Нине о запрещении Калединым вывозить в Россию хлеб, уголь и нефть и на вопрос Виктора не ответил, зато сказал:

- Среди нас, казаков, тоже разные бывают. Вот на хуторе Чеботаревском старый казак Тихон Миронов убил колом собственного сына-фронтовика. Не слыхали? Сынок хотел свободы. Гутарил, что непременно надо России германцу уступить...

- Родного сына?! - ужаснулась Нина.

- Как Тарас Бульба. Только колом. - Есаул посмотрел на нее долгим взглядом. - Вы, Нина Петровна, вдова боевого офицера. Наш девиз: за веру, царя и отечество! Пусть царя у нас отняли, отечество оплевали. Остается последнее - вера.

Нина опустила голову, смущенная, должно быть, его жестокой простотой и вспоминая расстрелянных.

Сидевшие за столом два сотника и хорунжий, все молодые, крепкие, с ловкими движениями кавалеристов, одобрительно загудели. Они были старше Виктора всего двумя - тремя годами, но между ним и офицерами лежала непреодолимая преграда: они имели решимость и знали, чего хотят.

Родина - страшное слово, способное и уничтожить и возвысить. Они могли умереть за нее. А могли ли это сделать Рылов, Москаль, Миколка? Виктор подумал, что нет. У них была какая-то другая родина, за нее они воевали с казаками. Эта мысль о второй родине показалась Виктору предательской по отношению к тому, что он считал святым для русского человека. И тем не менее ему трудно было мысль опровергнуть.

- Это его вы вчера освободили! - улыбаясь и показывая на Виктора, сказала Нина. - Ваш казачок уж совсем в раж вошел...

- Ага! - ответил есаул. - Молодой. Еще ветер в голове гуляет... Давай-ка, Макаренко, позовем песенников, что-то от досужих разговоров ваши гости примариваться стали, как бы не позаснули, а?!

Сотник вскинул голову, отвел ладонью русый чуб и повторил:

- И впрямь как бы не позаснули!

Послали за казаками, а на Виктора, ожидавшего неприятного разговора о его участии в обороне, не обратили внимания. Через несколько минут он забыл о есауле, увлеченный казачьим пением.

Пятеро казаков стояли возле рояля и пели любимую песню воспитанников Донского императора Александра III кадетского корпуса, в котором, как сказала Нина, учился и ее покойный муж.

Конь вороной с походным вьюком

У церкви ржет, кого-то ждет, 

высоким голосом начал черноусый широкоплечий казачина, и остальные подхватили:

В ограде бабка плачет с внуком,

Молодка горьки слезы льет.

Они сразу вошли в повторяющийся из поколения в поколение обычай проводов и, казалось, сейчас жили им.

А из дверей святого храма

Казак в доспехах боевых

Идет к коню из церкви прямо,

Идет в кругу своих родных.

И чудилось, что они тоже провожают уходящего на войну казака, вместе с его родней печалятся и гордятся.

Под впечатлением песни Виктор вспомнил брата, прозябающего на хуторе, повернулся к Нине поглядеть, что чувствует она, вспоминала ли Макария?

Краем глаза он заметил отворяющуюся дверь и входящего малыша в большой казачьей фуражке, сдвинутой на затылок.

Нина скользнула взглядом по Виктору, повернулась к сыну с выражением пробуждающейся тревоги и, вдруг поняв шутку, засмеялась. Но в этом промельке тревоги Виктор ощутил ее беззащитность и подумал, что нет, она не может сейчас вспоминать Макария, что вообще вся жизнь обесценивается до маскарадной картинки. Появление малыша отвлекло песенников. Есаул взял его на руки, стал делать козу, приговаривая:

- Идет коза рогатая за малыми ребятами!

- Я казуня! - сказал мальчик.

- А где ж твой конь, казуня? - спросил есаул.

- Там, у Ильи, - ответил малыш. - Пусти меня, я к нему хочу! - Он потянулся к Виктору.

- Да что у него? - пренебрежительно вымолвил есаул. - А у меня, смотри, шашка, револьвер, крестик... Знаешь, как казаки воюют?

- Я казуня! - повторил мальчик.

- Казуня, казуня, - согласился есаул. - Казаки врагов пикой колют, шашкой рубят, а конем топчут. - Он опустил малыша на пол, по-хозяйски кивнул няньке, чтобы она не зевала, и, обращаясь к Нине, сказал: - Боевой!

Нина погладила сына по голове, строго поглядела на няньку, и та, схватив маленького Петрусика, утащила его из гостиной.

Виктора отозвал управляющий Ланге, принялся расспрашивать о разрушениях на руднике и при этом колюче поглядывал, словно виноват был сам Виктор. Управляющий был похож на старого жилистого коня.

- Почему вы не покинули рудник и остались с рабочими? - спросил он.

- А с кем оставаться! - ответил Виктор. - Все инженеры ушли. Нина Петровна хотела рудник закрыть.

- Вы им чужой, - сказал Ланге. - Надо было уговорить их не сопротивляться. Вы еще молоды и опрометчивы, однако хочу кое-что объяснить, чтобы впредь вы не рисковали головой... Мы с вами интеллигенты и по своему положению должны обслуживать власть имущих. Нам без властей никак не прожить, нас раздавит простонародье. Пример налицо. Слава богу, сегодня почувствовали, что за нами сила. Правда, это казаки с отсталыми монархическими взглядами, у них к тому же нет всероссийских экономических интересов, лишь одни окраинные амбиции. - Ланге усмехнулся. - Вот уже критикую! Трудно удержаться, когда видишь правильный путь, а силы не имеешь... Приходите завтра на рудник, начнем работу.

То, что управляющий объяснял свои взгляды и звал на работу, то есть занимался несвойственным ему делом, вызывало ощущение неустойчивости.

- На работу? - переспросил Виктор. - Но все рабочие, наверное, разбежались.

- Надо собрать, - сказал Ланге. - Если не долг перед отечеством, то уж голод заставит их работать.

Песенники по сигналу сотника запели:

Как за Доном за рекой, вот,

Казаки гуляют,

Некаленою стрелой, вот,

За реку пущают.

И задорно притопывали, посвистывали, почти преобразившись в загулявших казаков.

Они ночью мало спят, вот,

Ходят, разъезжают, 

Все добычу стерегут, вот,

Рыщут, не зевают.

Нина, улыбаясь, смотрела на них. Пропели "Как за Доном" и еще три песни.

Один из казаков, с двумя крестами на груди, раскрасневшийся, рыжеватый, с широкими веснушчатыми кистями, рассказывал Трояну, за что получил кресты.