Святослав Рыбас - Красавица и генералы

Она пересилила себя, стала раздевать раненого и ножницами разрезала на нем заскорузлую от крови рубаху. Леська помогала ей, боялась крови и вздрагивала.

С правой стороны груди и на шее обнажились две дырочки.

- Боже мой! - сказала Анна Дионисовна, снова думая о Викторе. - За что все это?

Когда она обмыла и перевязала раненого, он стал ей чуть ближе, и она уже смирилась с тем, что в доме чужой. Надо было провожать мужа, и Анна Дионисовна всю накопившуюся тревогу перенесла на Москаля, который собирался уходить неизвестно куда.

- Уходишь? - виновато спросила она. - А когда тебя ждать?

Ей казалось, что он уходит из-за нее.

- Жди, - сказал Москаль и обнял ее. - Сбереги моего товарища.

Он уже собрался, был в темно-синем пальто, шапке и сапогах, и в его глазах отражалось желание уйти и начать действовать. Все выжидательно смотрели на него. Виктор - спокойно, Миколка - преданно, Леська равнодушно.

- А коли казуня нагрянет? - вдруг спросил Миколка.

- Вы уж держитесь, - неопределенно ответил Москаль и поглядел на Анну Дионисовну, словно хотел сказать, что надеется на нее.

- Дай перекрещу, - Анна Дионисовна перекрестила его. - Ну ступай... - И чуть улыбнулась: - Пусть господь образумит и вас, и тех...

И Москаль ушел.

Ей стало одиноко, она вздохнула, подумала, что все - таки он ушел от нее, а будь она помоложе - удержала бы.

Миколка понял ее по-своему и предложил наколоть дров, принести угля и воды.

С улицы донеслась пьяная песня, три подряд выстрела, от которых тоской сжало сердце.

- Казуня! - бросил Миколка - Наших добивают.

Виктор сжал зубы, его глаза сузились, и вдруг стало видно, что он хочет воевать. За что? За кого? У него не было никаких убеждений - ни социалистических, ни буржуазных, ни монархических. Ей было страшно за него всюду он будет чужой, им будут затыкать дыры, использовать как глину. И для Миколок он предатель, и для казаков, офицеров - ненужный интеллигент.

Наутро приехала проведать Виктора Нина Григорова и, оправдываясь, говорила Анне Дионисовне, что возмущена жестокостью казаков и бессмысленными расстрелами. Она была свежая, молодая, на запястье у нее серебрилась старинная базелика, доставшаяся ей, видно, от покойницы - свекрови.

- Вот, - сказала Нина, - показывая на браслет. - А что делать? Приходится приспосабливаться под казачий стиль. Зато, знаете, все определенно.

Анна Дионисовна сперва пригласила ее на кухню, предупредила, что в гостиной лежит раненый рабочий-социалист, и потом через гостиную повела в кабинет.

Возле раненого сидел Миколка. Увидев Григорову, он механически встал, лоб порозовел, и он зло сказал:

- Что? Довольны, Нина Петровна, как пришли казачки? Устроили вы своим рабочим гулевой бал! Век вам будут помнить.

Нина остановилась, наклонилась к раненому и, не замечая недоброго взгляда, спросила, чем помочь.

- Разве что привести казаков, чтоб не мучился, - насмешливо сказал Миколка.

- Выйди отсюда! - произнесла Анна Дионисовна. - Немедленно выйди, неблагодарный! Разве Нина Петровна первая начала? Кто рудник захватил?

Григорова остановила ее, сказала, что казаков она не звала, что на руднике многое поразрушено, и она обо всем сожалеет; и пообещала прислать аспирину, бинтов и мази.

- Теперя откупиться хотите? - непримиримо произнес Миколка. - А сколько там побито людей?!

- Да что с тобой! Прямо бес вселился! - воскликнула Анна Дионисовна. А ну-ка! - И стала толкать Миколку в грудь. - Я здесь хозяйка! Уходи!

Вытолкав его и тяжело дыша, она повернулась к Григоровой, та натянуто улыбалась. "Боится, - подумала Анна Дионисовна. - Хочет соломки подостлать. А они ей навряд простят, что она богатая".

За дверями слышалось злое ворчание Миколки.

- Людей побили много, - объяснил раненый. - Смущенный он сильно, никак не смирится. Но ничего - потом его ничем не смутишь!

- Не я это начала. Я тоже пострадала, - повторила Григорова. - Я вырвала сына Анны Дионисовны прямо из рук у казаков.

- Все равно мы враги, - спокойно произнес он. - Жаль. Вы хорошая добрая женщина.

Когда он это начал говорить, из кабинета вышел Виктор и, задетый врагами, остановился, хотел было возразить, но потом передумал и заговорил с Григоровой, не глядя на лежащего социалиста.

С появлением Виктора в гостиной что-то переменилось, сделалось тревожно, словно могла начаться настоящая драка.

Раненый замолчал, закрыл глаза. Миколка за дверью стих, не ворчал больше, и Виктор никак не показывал, что готов защищать Нину.

- Спасибо, - вдруг сказал социалист. - Я виноват - простите. Обидно помирать, . когда уже близко победа... Я тоже из вашей среды, мой отец земский начальник в Ярославской губернии. Но я пошел дальше вас.

Его стали слушать. Он говорил спокойно, без раздражения и злости. Бледное лицо смягчилось. Должно быть, ему хотелось объясниться и достичь хоть какого-то положения в чужом доме перед чужими, холодно настроенными людьми.

- Я был таким, как ваш сын, - продолжал раненый. - Я закончил гимназию, видел всю нелепость жизнеустройства. Вместо того чтобы помогать простому народу стать образованнее и богаче, власти поощряли его дикое состояние, крестьянскую общину. Отец воспитывал во мне независимость, но не указал пути... Отцы и дети! - усмехнулся он. - Нас призывали сеять разумное, доброе, вечное! Кому сеять? В деревне все поют под дуду какого-нибудь Тит Титыча и охотно подавляют все независимое.

- Как вас зовут? - спросила Анна Дионисовна. До сих пор они не спрашивали его имени.

- Викентий Михайлович Рылов, - ответил он.

- Хорошо, Викентий Михайлович, - сказала она. - Вам надо набираться сил. Потом поговорим. Деревенская община, замечу, не только источник свинцовых мерзостей, как писали некоторые утратившие веру в будущее литераторы. И не прообраз социалистической коммуны, как утверждали другие. Община - это муравейник.

Рылов пошевелил рукой, напряг подбородок, желая что-то сказать, но она остановила его:

- Муравейник, Викентий Михайлович! Причем без головы. А головой может служить только земство. Только кооперативные основания, когда все свободны, но имеют общий интерес.

- Нет, - сказал Рылов. - Нет. Это буржуазные затеи. Рабочим нечего ждать, ничего они не дождутся. - Его лицо ожесточилось, глаза стали слезиться.

- Наслышались мы подобного, - заметила Григорова. - Не будем мешать вашему социалисту, Анна Дионисовна... Витя, я хочу пригласить тебя на обед, будут офицеры, - она отвернулась от Рылова, он совсем перестал ее интересовать.

- Нина, погодите, ей-Богу! - сказала Анна Дионисовна. - На такое надо ответить немедля... По-вашему, Викентий Иванович, надо все получать в этом мире, не откладывая ничего на мир иной? А вы слышали такую истину: если враг твой голоден, накорми его, если жаждет - напои его, ибо, делая сне, ты соберешь ему на голову горячие уголья?

- Я не Иванович, а Михайлович, - сказал Рылов.

- Да, Викентий Михайлович. Простите.

- Ничего. Я тоже когда-то уповал на веру, надежду, любовь. Теперь я уповаю на ненависть. Сердце, горящее ненавистью, ничто не остановит. Теперь я вам скажу: нет ничего сильнее ненависти.

- И что вы ненавидите? Может, вам не повезло в жизни, вы не нашли своей дороги. Но рано или поздно умный находит себе применение. А сейчас война, люди быстро выбывают, требуется приток свежих сил.

- Война! - воскликнул Рылов. - Я был на фронте. - Там научили простой народ презирать жизнь, убивать, не верить пустым сказкам. Пролетариат желал в войне поражения, чтобы Российская империя развалилась к чертовой матери! Вот где горячие уголья.

- Я знаю, вы пораженцы, - сказала Анна Дионисовна-Это ваша страшная ошибка. Нельзя так ненавидеть свою страну, ее прошлое, обычаи, героев.

- Нет героев, все грязь, обман. - Рылов усмехнулся. - Прислужники кровопийц!

Увидев его слабую высокомерную усмешку, Анна Дионисовна почувствовала, что он мнит себя первохристианином и переубеждать его бессмысленно.

- Не время спорить, - сказала она. - Лежите, будем вас лечить.

Она была довольна собой, что не сорвалась, выдержала этот нелегкий разговор с единомышленником мужа. Оба они заблуждались, это было очевидно, и она кормила и укрывала голодного, зная, что побеждает его таким образом.

После слов Рылова на Виктора нашла непонятная тоска, как будто он увидел тяжелый сон и ничего не смог поделать, чтобы освободиться. И раньше он слышал о желании поражения России, только раньше он не верил этому, слишком слабыми казались пораженцы, а сейчас, глядя на едва теплившегося раненого, поверил, что Россия рушится. Эх, выбросить бы Рылова из дома! И не надо уповать ни на какие уголья - только на силу и решимость!

Но мать расслабилась от великодушия, и вообще - одно дело думать, а другое - взять да выставить лежачего больного на мороз прямо к казакам. На это Виктора не хватит.