Мои друзья - Хишам Матар

не из растворенной двери, но в открытое окно и ждал, что вот-вот случится нечто ужасное.

Мужчина, все это время не сводивший с меня глаз, спросил:

– Откуда это, как вы думаете?

– Не знаю, – признался я.

– Неужели? – Дама откровенно удивилась.

Я подумал, что либо она прикидывается, либо я провалился.

Мужчина покосился на нее, потом опять обратился ко мне:

– Какие мысли рождает у вас этот фрагмент?

– Не уверен, что я все понимаю.

– Какие чувства он в вас пробуждает? – вступила дама.

– Хорошие, – брякнул я. – Мне сразу становится хорошо.

– Почему? В конце концов, должно произойти нечто ужасное.

– Да, – согласился я. – Но думаешь только об утреннем воздухе. И это прекрасно – в смысле, то, что написано.

– И вы не узнаёте автора? – вновь уточнила она.

– Нет.

– Это из «Миссис Дэллоуэй». Вы не читали Вирджинию Вулф?

– Нет.

– Расскажите, что вы читали, – предложил мужчина. – О книгах, которые вам нравятся.

Я рассказал про Сенеку и Рис и почувствовал, как повисла странная тишина, когда я упомянул «Отданное и Возвращенное» Хосама Зова – книгу, которая доступна только по-арабски. Тут я почувствовал себя увереннее, понял, что у меня есть преимущество. Я рассказал, как услышал этот рассказ по Би-би-си и что это было впервые, когда вместо новостей прочли художественное произведение. Им это показалось интересным. Воспользовавшись моментом, я рассказал и про Абу аль Ала аль-Ма’арри.

– За триста лет до Данте, – сказал я, – он написал «Послание о прощении», в котором поэт спускается в подземный мир. Неужели вы никогда об этом не слышали?

44

Мой статус беженца позволял подать заявление на грант, который покроет стоимость обучения. Учебу в Биркбеке я начал в октябре 1985-го, через восемнадцать месяцев после ранения. Я был необычайно взволнован, и единственными, с кем по-настоящему хотел поделиться новостями, были мои родители и Суад.

Я позвонил, трубку сняла мама. Я торопливо извинился за долгое молчание.

– Здесь так трудно, – сказал я. – Гораздо труднее, чем я предполагал, так трудно, вы не представляете. Учеба, темп. Голову поднять некогда. Но у меня есть отличные новости. Невероятные. Но, – напомнил я, – мы должны соблюдать правила. Я рассказываю всем сразу.

Она позвала отца и Суад. Попросила Суад сбегать за папой. Потом еще раз позвала отца. В мамином голосе, особенно когда она звала отца по имени – Камаль, – слышалось не просто волнение, а тихая паника. Тогда я понял, что ее волнуют не столько хорошие новости, которые я собирался сообщить, сколько будущее, в котором ее сын будет по-прежнему далеко, вынужденный жить за границей, где жизнь, как он сам только что сказал, намного тяжелее, чем она могла вообразить.

– У него хорошие новости, – предупредила она домашних. – Надеюсь, хорошие.

Я представил, как они собираются у телефона, как прижимаются ушами к трубке.

– Говори, ублажи наш слух, – начал отец, а когда я заговорил, тут же попросил: – Громче!

Я стоял в своей квартире в Шепердс-Буш и, как будто жил тут один, а не в доме с соседями, орал во весь голос:

– Меня отметили! Лучшее эссе года!

Они догадаются, что я лгу. Мама издала долгую загруту[27]. Суад присоединилась к ней, и я ужасно удивился, потому что сестренка давно пыталась повторить этот звук, но у нее никогда прежде не получалось. А сейчас ее улюлюканье вышло даже более звучным и мелодичным, чем у мамы. Я представил помолвки и свадьбы, на которых они побывали с тех пор, как я уехал из дома, моя красавица-сестра без старшего брата, который должен бы возить ее на женские вечеринки и обратно.

– Погодите, – вмешался отец. – Я хочу все подробности. Прежде всего, ты так и не рассказал нам, в каком ты сейчас университете и продолжаешь ли учиться по прежней специальности.

– Да, английская литература в Университетском колледже Лондона.

– О, это замечательное заведение. – Папа гордился своим сыном и еще немножко гордился, что знает британские университеты.

– Ты про него знаешь? – удивилась мама.

– Кто же не знает УКЛ? – гордо подтвердил отец.

Суад считала, что это круто, что я теперь живу в Лондоне.

– Расскажи про то, как тебя отметили, – попросила мама.

– Ну…

Не успел я начать, как они тут же закричали:

– Громче!

– Награду вручает внешняя комиссия. В ней ученые со всей страны. Среди них был и профессор Генри Уолбрук. Помнишь его, папа?

– Помню ли я его? – Папа взял трубку. – Разумеется, помню. Из-за него ты же и поехал туда. Ты должен прислать нам свой похвальный лист, я повешу его в рамочке.

– Но это устное поощрение, – пролепетал я.

– Такие вещи, мальчик мой, – объяснил он с непоколебимой уверенностью директора школы, – всегда документируются. Спроси у профессора Уолбрука.

– Хорошо, – согласился я.

– Я хочу получить копию по почте.

Прошел почти целый год, прежде чем он перестал об этом просить.

45

Рана и Сехам решили собрать всех вместе, и мы впятером, с Хью и Люси, встретились в пиццерии в Сохо. Место предложил я, и когда все расселись за круглым столом, они просто ахнули при виде огромного старинного зала и расписного потолка. Я был рад повидаться. Я чувствовал себя непринужденно и даже отчасти гордился, что они в том городе, который я теперь считаю своим. Но, по мере того как тянулся вечер, а я наблюдал и слушал, как они беседуют о своей жизни в Эдинбурге, текущей без всяких перемен, которые, естественно, происходили, но вполне ожидаемым образом – их забавное удивление, например, когда такой-то-и-такой-то отправился провести свой академический отпуск в Перу, дабы найти себя, или по поводу другого человека, который теперь стажировался в известном архитектурном бюро, – все их впечатления и мысли казались мне либо притворными, либо совсем неинтересными. Мой вклад в беседу сошел на нет. Я откинулся на спинку стула и молча не соглашался почти с каждым высказанным мнением, даже с теми, с которыми был согласен. Когда мы вышли на вечерний воздух, мне захотелось сбежать. Но вместо этого я подтвердил, что да, разумеется, обязательно нужно повторить, и проводил их до станции метро. Рана удивилась, когда я начал прощаться. Ее остановка, «Ноттинг-хилл Гейт», была по пути к Шепердс-Буш, и она рассчитывала, что мы поедем вместе. Я сказал, что мне нужно пройтись, подумать о работе, которую сдавать на днях. Мы обнялись, и я ушел с чувством облегчения и сожаления.

Учеба требовала много времени и сил. Я все реже и реже виделся с Мустафой. Мне нужно было все мое время. Я прочел «Миссис Дэллоуэй».