Божьим промыслом. Пожары и виселицы - Борис Вячеславович Конофальский

тебя есть, думаю, что до полудня ты увидишь отряд. Помнишь, что говорить полковнику?

— Что вы в юго-восточной башне, чтобы пушки не тащил, а лестницы рубил и шёл малым отрядом на штурм сразу.

— Верно, — Волков кладёт руку ему на плечо, — верно; сделаешь дело, и я, и маркграфиня тебе благодарны будем.

— Уж не забудьте, господин, — отвечает ему кавалерист.

— А я хоть раз забывал про своих людей? — интересуется генерал.

— Нет, про такое я ни разу не слышал, — снова смеётся Кляйбер. И потом он идёт к зубцу башни и берёт в руки верёвку, что мастерил почти весь день. Пробует её на прочность. — Не враг дал, сам крутил. Не подведи…

Фон Готт к тому времени уже бросил новых дров в костерок и снял с Хенрика сумку с пистолетами, принёс её генералу, протягивает:

— Вот, сеньор.

Волков вешает её так, чтобы она была на груди, чуть опущена под правую руку.

— Помните, фон Готт… — он не успевает договорить, так как маркграфиня подошла к ним и произнесла:

— Барон.

— Да, Ваше Высочество, — он берёт её под локоть и выводит с того места, где она стояла. Мрак, туман, всё это, конечно, затрудняет арбалетчикам врага их работу, но принцессе лучше стоять возле стены, там, куда болт не залетит ни при каких расчётах.

— Вы, кажется, собираетесь выйти из башни снова? — спрашивает женщина озабоченно.

— Да, Кляйбер побежит к полковнику, и мне нужно немного придержать этих слуг Сатаны у ворот, чтобы они не бросились вслед за ним, — пояснил генерал. — Как он отойдёт подальше, так я вернусь в башню.

— Вернётесь? Да… Да… Я всё это слышала, но если ваш полковник уже близко, может, вам не нужно так рисковать, может, нам нужно просто посидеть здесь и подождать его подхода? — предложила принцесса.

«Типичная бабёнка… Посидеть… Подождать… А то вдруг ещё что случится… Подождать… Подождать, пока враг что-то придумает ещё? Отдать им инициативу? Пусть делают, что хотят, когда я ещё в силах им мешать… А главное… сидя в башне, вот так вот за здорово живёшь, отпустить серебро без боя? Ну уж нет! Да хранит меня Бог, я так просто деньги им не отдам, не выпущу сундука, пусть выгрызают его с кровью! Может, кого пораню. Пусть бьются за своё серебро, тогда им и не до Кляйбера будет».

— Ваше Высочество, — начал он, и голос его был твёрд, — за день мы их неплохо потрепали, они потеряли многих своих товарищей, если не убитыми, то ранеными. В том числе и того, кто отважился влезть на башню и рискнул напасть на вас, и его нам удалось ранить. Нынче дух их солдат слаб, и драться в полную силу они смогут, лишь если есть у них очень хороший командир. А то, что Брюнхвальд рядом, так это пока наши мысли, и мы должны быть уверены, что он придёт сюда завтра, пока у нас не кончилась вода.

— Но вы же… — начала принцесса, — дрались весь день, ваши люди сказали мне, что вас серьёзно ударили в бок, господин Хенрик ранен, может, лучше вам остаться? Вы уже и так многое сделали за день.

Она волновалась, боялась, не желала, чтобы он уходил, и генерал это чувствовал, но… Уж очень ему не хотелось упускать десять пудов серебра. И он сказал:

— Я не дам этим нечестивым покоя; они убили одного моего оруженосца и ранили другого, они только что, используя ворожбу, пытались заколоть вас, они же попытаются убить и Кляйбера, едва он спустится со стены… Нет, Ваше Высочество, нам нужно поторопить Брюнхвальда, так что мне придётся выйти из башни… А вы не волнуйтесь, с вами останется фон Готт, я не знаю второго такого, кто в его годы был бы так же хорош в бою, как он.

Было видно, что маркграфиня разочарована его отказом, но сказала чуть погодя:

— Теперь-то я понимаю, почему курфюрст Ребенрее прислал именно вас и почему курфюрст Ланна дарил вам свой личный доспех. Вы человек, который… вы словно из железа.

На что генерал в ответ только поклонился Её Высочеству.

* * *

Кляйбер держал в руках два факела, один из которых горел, на плече у него висела свернутая в кольца верёвка. Тут же был и фон Готт, которому генерал отдавал последние приказания:

— Как запрёте за нами дверь, так станьте подле принцессы и ни на шаг от неё.

— Да, генерал, — привычно отвечал тот.

— Как приду, так крикну пароль, пусть будет…

— Эшбахт! — сразу предложил оруженосец.

— Хорошо, «Эшбахт», — согласился барон, засовывая себе за пояс, за спину, топор, а после беря в руки большую глефу великана.

«Оглобля с тесаком на конце, тяжеленная вещь, такой долго не поработаешь, — он глядит на копьё в руках оруженосца. — Нет, пусть будет у него, я уж как-нибудь».

— Всё, открывайте, — говорит он, и фон Готт дёргает тяжкий засов на двери, что ведёт на южную стену, к воротам.

Факел, что не пропитан как следует, будет больше дымить, чем светить. Вот и тот факел, что нес Кляйбер, едва светил, но и этого хватило, чтобы его заметили снизу.

— Огонь! Огонь на стене! — неистово заорал кто-то. И крик этот был переполнен ненавистью. Человек орал что есть силы. — Он идёт к приворотной башне!

И тут же Кляйбер вскрикнул:

— О! — и этот короткий возглас сразу натолкнул генерала на мысль, что это опять… Он оборачивается к кавалеристу.

— Что? Арбалет? Ты ранен?

«Господи, только не это!».

— Нет… — сразу откликается Кляйбер, — нет, ничего, не ранен, в кирасу попали.

— Пошли быстрее! — Волков вырывает у кавалериста факел так, как будто тот виноват, что в него прилетел болт.

Теперь нужно было торопиться, и он зашёл из темноты улицы в кромешную темноту башни; и тут уже, какой бы ни был плохой и чадящий факел, но без него нельзя было обойтись никак. Генерал стал подниматься на самую верхнюю площадку, туда, где был барабан и подъемный ворот моста с толстыми канатами, он шёл быстро, а Кляйбер спотыкался и матерился в темноте сзади.

Наконец Волков добрался до барабана, на который наматывался канат, прикреплённый к цепям, что непосредственно тянули подъёмный мост замка.

— Может, рубанём канаты?