Сборщики ягод - Аманда Питерс
Тетя Джун уложила мать спать, за ней ушел и отец, тихо притворив за собой москитную дверь.
– Честно говоря, все прошло спокойнее, чем я ожидала. Хотя, подозреваю, она еще с тобой не закончила. – Тетя Джун подбросила в костер полено.
– Налейте мне еще вина.
На меня нахлынуло сильное чувство, но я не могла понять, что это. Понимала только, что хочу его заглушить.
– Вином делу не поможешь. – Тетя отошла к складному столу, чтобы открыть очередную бутылку, а потом вручила мне наполовину наполненную кофейную кружку и, наклонившись, обняла за плечи. – Поначалу все всегда кажется ужасным. Но со временем станет легче, время всегда лечит.
– Спасибо.
Я на секунду прижалась своей головой к ее, а потом она обошла вокруг костра и села рядом с Элис, которая взяла ее руку в свои. Мы еще долго сидели у костра, подкидывая в огонь дрова и подливая себе вина. Тетя Джун начала подмешивать мне в вино воду, за что наутро я была ей благодарна.
Все утро мать избегала оставаться со мной наедине. Мы обе понимали, что можем сказать что-то такое, о чем будем сожалеть всю оставшуюся жизнь, поэтому я обрадовалась, когда отец сказал, что они уезжают на день раньше, чем собирались. Мне самой хотелось, чтобы они уехали. Между нами было слишком много тишины. Неловкой тишины, которая бывает, когда слишком многое остается недосказанным. Когда они отъехали задним ходом от дома и повернули к Девятке, отец на прощание посигналил. Я почувствовала только одно: облегчение.
День благодарения прошел в молчании, как и Рождество. К Пасхе мать уже снова начала со мной разговаривать, а Четвертого июля мы даже пару раз посмеялись. Я не всегда приезжала к родителям на праздники, но в тот год провела с ними все. Это была моя епитимья за то, что оставила их без внуков. Мать подняла эту тему только раз, сразу после фейерверков – она выпила больше обычного виски, а на десерт запила его мятным джулепом.
– Знаешь, ты могла бы взять ребенка в опеку. Воспитание ребенка, даже если он не родной, тоже приносит удовлетворение. Дженис Холл с мужем, из нашей церкви, – они усыновили милого мальчика. Совершенно нормальный ребенок. – У нее заплетался язык, и напиток плескался в бокале. – А я бы смогла полюбить малютку.
– Ничего. Мне и в школе детей хватает.
– Ну что ж, дело твое. Зачем слушать, что говорит мать, – да ты никогда и не слушала.
Она была пьяна и наконец начала разговаривать со мной, поэтому я не стала огрызаться. Всегда послушный ребенок, я все детство только и делала, что слушалась матери.
– Но одиночество не сделает тебя счастливой, – поставила точку она.
И все же в конце концов я обрела счастье. Для всего требуется время. Горе, даже самое безмерное и бездонное, со временем начинает мелеть и превращается в нечто полезное. Я репетиторствовала как волонтер, тренировалась и бегала полумарафоны, навещала тетю Джун и Элис в Бостоне. На сороковой день рождения я заставила себя выйти из зоны комфорта, сняла часть денег со сберегательного счета, села на самолет и провела лето в Италии и Франции, где читала книги и бродила по древним городам. Я встречалась с мужчинами, но привязанности, чтобы создать отношения, так и не возникло. Хотя окружающие и не могли этого понять, я была довольна своей жизнью. Бывало ли мне одиноко? Конечно, но приступы одиночества быстро проходили, и я всегда могла обрести покой. Элис говорила, что большинство лишено этой способности. Потребность в одобрении и внимании других людей могут превратить жизнь в мучение. Я знала, что половина моих коллег по школе не живут, а идут по жизни как автоматы, и предоставляла им судить меня, а сама судила их.
* * *
Отец умер днем в субботу. Мать ушла на очередное церковное мероприятие и, вернувшись домой, нашла его обмякшее тело на тракторе-газонокосилке. Лужайка была подстрижена, значит, он уже отгонял трактор на место в гараж. Утешительно думать, что последним его чувством, скорее всего, было удовлетворение. Отец обожал стричь газон. Он умер задолго до того, как мать вернулась домой; она выронила сумочку, обхватила руками его голову и обругала за то, что покинул ее. Задолго до того, как их заметила соседка и вызвала скорую помощь.
Я только вошла в квартиру и положила сумочку на стол, как зазвонил телефон. Звонила Элис. Тетя Джун уже уехала в Мэн и попросила ее дозвониться до меня. Даже спокойный голос Элис не смог смягчить нахлынувшее на меня горе. Я осела на пол, прислонившись спиной к кухонному шкафу, отказываясь поверить услышанному. Да, отец был немолод, но умирать ему было рано.
Я прокляла их обоих, и мать, и отца, за то, что не подготовили меня к смерти. У меня не было ни престарелых дядюшек, ни тетушек, ни бабушки с дедушкой, которых я могла бы оплакивать в детстве и юности. Не было постепенного осознания смерти, чтобы научиться принимать ее. Меня охватила всепоглощающая скорбь. Я повесила трубку и позвонила в школу, чтобы отпроситься на несколько дней. Мне хватило ума собрать небольшую сумку и полить мой единственный цветок, прежде чем запереть дверь и отправиться к родителям. Теперь это был уже не родительский дом, а дом матери.
Несколько минут я сидела в машине, глядя на безупречно подстриженную лужайку. Соседка, та самая, что вызвала скорую помощь, помахала мне из окна. Занавески были раздвинуты, чтобы впустить свет, а в доме пахло свежезаваренным кофе.
– Ваша мать легла. Мигрень. – Она вручила мне мокрое полотенце, которое несла в комнату. – Она попросила принести полотенце.
Я поставила сумку у двери и, взяв полотенце, подержала его под холодной водой, чтобы изгнать остатки тепла.
– Спасибо вам за все. Дальше я сама.
Соседка кивнула и ушла, тихо притворив за собой дверь. Я выжала полотенце и пошла по коридору. Дверь стояла нараспашку, и я тихонько проскользнула внутрь и, сняв туфли, легла рядом с ней и заменила нагревшееся полотенце холодным.
– Я здесь, мама, – прошептала я.
– Норма, что я теперь буду делать? – всхлипнула она.
В точности как делала она после моих детских снов, я обняла ее хрупкое, как у воробья, тело и держала, покачиваясь взад-вперед. Я гладила ее по волосам и целовала в лоб, а потом утешала, пока она не заснула. Когда приехала тетя Джун, мы все еще лежали вместе – мать крепко спала, положив голову мне на руки, а я смотрела на стену, по
