Сборщики ягод - Аманда Питерс

Когда подъехали родители, из открытых окон уже разносился хвойный запах средства для мытья полов, а внутри все сверкало. Отец вышел из машины и потянулся. Мать принялась выгружать картофельный салат, ветчину и свой чемодан. Они еще доставали вещи, когда за ними подъехали тетя Джун и Элис. Начались объятия – холодные и теплые.

– А где Марк? – спросила мать, убедившись, что в коттедже чисто.

Я обрадовалась, поскольку, судя по всему, прошла проверку.

– Он в эти выходные в Бостоне.

Тетя Джун покосилась на меня, но я отвернулась. Я решила подождать, пока они выпьют половину виски и сядут у костра, чтобы рассказать обо всем. Холодильник в коттедже был забит продуктами, а стол завален багетами, печеньем и маршмеллоу на вечер. Весь день мы готовили и ели, разговаривали и смеялись. Мать расхохоталась, когда тетя Джун оступилась, пытаясь усесться в каяк, упала в воду и встала, отплевываясь, мокрая с ног до головы. Она не поранилась и сама не смогла удержаться от смеха, глядя на сестру, согнувшуюся пополам и держащуюся за живот, с мокрыми от слез щеками.

– Смеешься, и все за мой счет, – тетя Джун едва не задушила мать в мокрых объятиях.

– Много лет так не смеялась. Уже только ради этого стоило приехать, – сказала та.

Мне редко доводилось видеть мать такой счастливой. Это было так непохоже на нее – отдаться радости. Я почувствовала укол вины из-за новостей, которые собиралась сообщить. Отец возился у гриля, пока мы с матерью накрывали стол для пикника. Тетя Джун и Элис наполнили термос холодным чаем и пошли прогуляться по тропе, которая вилась через лес вокруг озера. Когда они вернулись, раскрасневшиеся от свежего воздуха, ужин был уже готов.

Наконец начало смеркаться, озеро застыло, и над деревьями поднялся месяц, и я поняла, что молчать дальше нельзя. Мать задавала вопросы о Марке – как у него дела на работе, как здоровье. При нашей последней встрече я соврала ей, что у него грипп. Она спросила, готова ли я попытаться снова. Ей не терпелось стать бабушкой. Я промямлила что-то невнятное и отвернулась от ее полного надежды лица. Теперь мы сидели у костра, все пятеро слегка под хмельком. В разговоре наступила пауза, и стало слышно, как на озере заплакала гагара.

– Мы с Марком разводимся. Он в эти выходные в Бостоне, потому что теперь живет там. Мы продали дом, и я нашла хорошую квартиру.

Я проговорила все это, как одно длинное слово, глотая паузы. Снова заплакала гагара, но все смотрели только на меня, лица едва проступали в оранжевых отсветах костра. Голова у меня кружилась, и растерянные лица казались злыми. Тетя Джун и Элис смотрели на руки, мать – на меня, а отец – на нее.

– Что ж… – протянула она.

– Линор? – Отец ждал ее реакции и, казалось, был готов вскочить и оттащить ее в сторону.

– Что ты сделала?

Отец встал, но я подняла руку, и он снова сел.

– Я ничего не сделала, мама. Это было общее решение. Просто наши желания разошлись.

– Это из-за ребенка?

Сердце у меня забилось чаще. Я ожидала, что она задаст этот вопрос, но все равно ощутила укол боли. Прежде чем поднять глаза и встретиться с ней взглядом, я отпила вина.

– Да, в какой-то степени. Марк хотел попытаться снова, а я нет. Я не хочу проходить через все это снова, как ты до моего рождения.

– То есть это я виновата? – Она подалась вперед в кресле и, казалось, вот-вот свалится в костер. Отец положил руку ей на плечо и усадил на место.

– Нет, конечно, нет.

Я не знала, что еще сказать. Только мать могла взять и присвоить себе мое горе. Но разве я этого не ожидала? Однако даже ожидания не всегда подготавливают к тому, как все поворачивается в действительности.

– Линор, мне кажется, дело в том, что она видела, как ты страдаешь, и не хочет себе такого. Она сама принимает решение, которое считает разумным, – прошептала Элис с другой стороны костра.

Треск горящих сучьев зазвенел у меня в ушах, и я встала и пошла к озеру. Голоса гостей смешались со звуками ночного леса. Луна была почти полная – не хватало только тонкого серпика, – и ее яркий свет отражался от воды. Вокруг нее было кольцо, голубое гало. Я обернулась и увидела, как Элис что-то говорит, подавшись вперед, а тетя Джун встает и снова наполняет стаканы. Темные силуэты моей семьи на фоне костра. Когда я развернулась обратно к озеру, меня накрыл запах костра и вареной картошки. Клянусь, я услышала неподалеку детский смех и приглушенный разговор взрослых. И это были не голоса моих родных, а голоса с одновременно знакомым и незнакомым выговором. Я ощутила холодную траву под моими маленькими ступнями и грубую ткань залатанного платья. Выступавшие по краям заплаток швы терлись о мою ногу. Увидела свои маленькие руки, сжимающие куклу, сделанную из старых носков, с глазами из пуговиц. Я снова посмотрела на луну, потом на костер, и мне показалось, что мама машет рукой, приглашая идти к ним. А может, это была игра теней. Или сон, невнятное незаконченное видение.

– Норма.

Я вздрогнула, и ощущение исчезло так же быстро, как появилось. Не то сон наяву, не то воспоминание. Иногда трудно понять разницу.

– Она не специально. – Отец взял мою руку в свои. – Ты же знаешь, она не хочет быть такой.

– И тем не менее, – я решила, что не позволю себе расплакаться.

– Прошу, дай ей время.

– Но ведь ты понимаешь, правда? – Я всмотрелась в его лицо, едва различимое в тусклых отсветах костра и бледном свете луны.

– Понимаю. И я тебя не виню. Было нелегко смотреть, как страдает твоя мать. И мне тоже тяжело приходилось. В таком горе люди совершают такое, чего иначе никогда бы не сделали. Хорошо, что вы с Марком смогли расстаться как друзья. И хорошо, что ты не допустила, чтобы это случилось с тобой.

Тетя Джун и Элис рассказали им подробности, пока я стояла у озера, завороженная вызванными к жизни луной воспоминаниями.

– Ты помнишь мои сны? – спросила я.

Его рука едва заметно напряглась, пальцы стиснули мою руку чуть крепче.

– Помню. Я думал, ты про них забыла.

– Я и забыла, только сейчас вспомнила, когда смотрела на луну.

Отец отпустил мою руку и принялся ковырять кожу у ногтя большого пальца.

– Дай матери время. Она успокоится. И давай не будем напоминать ей про сны.

Он заключил меня в долгие крепкие объятия, а потом