Каирская трилогия - Нагиб Махфуз

Ибрахим Фатхулла склонился к уху своего соседа и злопамятно прошептал:

— Его сын!.. Вот и вся история!.. Абдуррахим-паша Иса… Поняли?!.. Отвратительно!..

27

Господин Ахмад Абд Аль-Джавад сидел на большом стуле в машрабийе и временами то поглядывал на улицу, то читал газету «Аль-Ахрам», разложенную у него на коленях. Через отверстия в решётках машрабийи точки света отражались на его широком джильбабе и шапочке-тюбетейке. Он оставил открытой дверь в свою комнату, чтобы можно было слушать радио из гостиной. Хотя он выглядел худым и поджарым, в глазах его застыл тяжёлый взгляд, свидетельствующий о грустном смирении. Со своего места на балкончике-машрабийе он словно впервые в жизни обозревал улицу, которую ему не довелось прежде видеть в этом ракурсе, ведь и дома-то он оставался всего на несколько часов ради сна. Сегодня же единственным его утешением после радио было вот так сидеть на балконе и смотреть сквозь решётки по сторонам. Улица была оживлённой, красивой и занимательной. Помимо этого, она отличалась от Ан-Нахасин, которую он привык видеть из окон своей лавки в прошлом — почти полвека. Эти лавочки: Хуснайна-парикмахера, Дарвиша-продавца варёных бобов, Аль-Фули-молочника, Байуми-продавца щербета, и Абу Сари-владельца закусочной, были словно чертами лица улицы Байн аль-Касрайн, которую он знал, и которая знала его вместе с друзьями и соседями, А интересно, сколько им сейчас лет?

«Хуснайн-парикмахер — человек плотного телосложения, из тех немногих типажей, на которых мало отражается ход времени: почти ничего в нём, за исключением волос, не изменилось, хотя ему, несомненно, уже перевалило за пятьдесят. На этих людях лежит милость Господня, раз Он сохранил их здоровье! А Дарвиш?.. Лысый. Но таким он был всегда, хотя сейчас ему уже шестьдесят. До чего же у него сильное тело! Я тоже был таким в свои шестьдесят, однако мне уже стукнуло шестьдесят семь! До чего я стар! Одежду свою — и ту отдал перекраивать, чтобы её можно было подогнать под то, что осталось от моего тела. Когда смотрю на фотографию, висящую в моей комнате, то не признаю сам себя. Аль-Фули, этот подслеповатый бедняга, моложе Дарвиша, но не будь его подмастерьев, он бы не смог сам проделать путь. Абу Сари — пожилой человек. Пожилой? Но он по-прежнему работает. Ни один из них не оставил свою лавку. Как же тяжело разлучаться со своим магазином! Всё, что у меня осталось, это сидеть дома днём и ночью. Эх, если бы я только мог выходить из дома хотя бы на час каждый день! Но мне приходится ждать до пятницы, потом требуется ещё палка и Камаль, чтобы сопровождать меня. Хвала Аллаху, Господу миров! Вот Байуми — самый молодой и самый везучий из всех нас: начал с матери Мариам, в отличие от меня, который закончил ею. Сегодня он владелец самого современного здания в нашем квартале: такова была участь дома Мухаммада Ридвана. Этот продавец напитков построил здание, освещённое электричеством. Удача мужчины началась с надувательства женщины. Пресвят Тот, кто одаривает благами, да возвеличится мудрость Его! Дорога выровнена и заасфальтирована, освещена фонарями. Помнишь ли ты своё возвращение по ночам в кромешной тьме? Где теперь те ночи? Теперь в каждой лавке есть и электричество, и радио. Всё стало новым, кроме меня самого: старика шестидесяти семи лет, который дом — и тот может покинуть лишь раз в неделю, да и то страдает от одышки. Сердце! Всё из-за сердца, которое столько любило, смеялось, радовалось и пело. Сегодня ему предписан покой, и приговор этот необратим. Врач сказал: „Принимайте лекарство, сидите дома и придерживайтесь диеты“. Хорошо. Но вернёт ли всё это мои силы?… Я имею в виду не все силы, а только часть. Врач ответил так: „Достаточно того, что вы избежите осложнений. Однако любые усилия или движения для вас опасны… — тут врач засмеялся… — Почему вы так хотите восстановить свои силы?“ Да, для чего? Это и печально, и смешно одновременно. Несмотря на это, он сказал: „Я хочу ходить туда-сюда“. Врач возразил: „У каждого состояния есть собственные удовольствия. Сидите тут спокойно, читайте газеты, слушайте радио и наслаждайтесь семейными узами. А по пятницам посещайте мечеть Хусейна, ездите на машине, и с вас этого будет достаточно!“ Всё в руках Божьих. Вот, например, шейх Мутавалли Абдуссамад — тот до сих пор ощупью пробирается по улицам! А этот врач ещё говорит: „Наслаждайтесь семейными узами!“ Амина больше не сидит дома. Картина изменилась. Я сижу в машрабийе, а Амина гуляет по Каиру и ходит из мечети в мечеть. Камаль сидит рядом со мной, словно редкий гость. Аиша?.. Ох, Аиша! Жива ты ещё или уже в мире мёртвых? И они ещё хотят, чтобы моё сердце выздоровело и отдохнуло!.»

— Господин…

Он обернулся назад, туда, откуда донёсся голос, и увидел Умм Ханафи, несущую маленький поднос, на котором стояла бутыль с лекарством, пустая кофейная чашечка и стакан воды, наполовину полный.

— Ваше лекарство, господин…

От её чёрного платья повеяло кухонными запахами. Эта женщина стала со временем частью семьи. Он взял стакан и наполнил чашку наполовину, затем снял пробку с бутыли и накапал из неё в чашку четыре капли. Прежде чем отведать вкус лекарства, поморщился, затем проглотил его.

— Пусть оно принесёт вам здоровье, господин…

— Благодарю. Где Аиша?

— У себя в комнате. Да вознаградит Аллах терпением её сердце!

— Позови её, Умм Ханафи.

«У себя в комнате или на крыше — какая разница?»… По радио всё так же передавали песни в насмешку над молчаливой печалью, нависшей над этим домом. Господин Ахмад всего два месяца как был вынужден стать домоседом, а со смерти Наимы прошёл год и четыре месяца. Мужчина попросил разрешения слушать радио из-за насущной потребности в развлечении. Аиша ответила ему: «Конечно, папа. Да избавит вас Господь наш от бесполезного сидения дома». Он услышал шелест, обернулся и увидел, как подошла Аиша в своём чёрном платье и длинном головном платке, закрывавшим также грудь и плечи, и такого же чёрного цвета, несмотря на жару. К её светлой коже примешивалась странная синева — признак депрессии. Он мягко сказал:

— Возьми себе стул и присядь рядом со мной, посиди немного.