Галина Петреченко - Рюрик

Рюрик же растерялся и не поверил своим ушам. Как! Словене его зовут! рядить! сородичей! в качестве третейского судьи?

— Двенадцать лет назад… — гневно начал он, взглянув на юного Олафа. Тот не понял князя и едва заметно пожал плечами.

Домослав тяжело вздохнул: он ждал, что об этом пойдет речь, и не дал князю договорить.

— Вернулся Геторикс?! Сие боле не повторится! — Он поднял правую руку вверх и торжественно произнес: — В твоем племени, Рюрик, словен больше, чем ты ведаешь! Да и других народов в нем много — и влахов, и евреев, и кельтов, и русций… да всех и не перечислить! Но твое племя едино — и ты до сих пор непобедим. Если же объединить наши — рарогов и словен — племена, то не будет врага, который бы не убоялся нас. Ведома нам мечта твоя — объединить все словенские племена. Так и начни свое благое дело с нас!..

Рюрик так резко вскочил после этих его слов, что табурет из-под него отлетел в сторону. Опершись ладонями о стол и глядя прямо гостям в глаза, он возбужденно и горько заговорил:

— Какой рикс не мечтает о благих делах? Но я-то ведаю, чем кончаются благие начинания. И я хорошо помню, как рыдал Геторикс двенадцать лет тому назад, и не хочу оказаться на его месте!

Домослав вытянул вперед руку, словно успокаивая князя, и, растерявшись, замолчал.

Эфанда вспыхнула и ласково положила свою руку Рюрику на ладонь. Князь не принял трепетной поддержки жены. Он повернулся к Бэрину:

— Жрец бога солнца, ответь послам ильменских словен: я не принимаю их поклона!

Бэрин поднял тяжелые веки, медленно и мрачно оглядел гостей, Рюрика и глухо проговорил:

— Князь рарогов должен быть стоек! — Затем он встал, вскинул обе руки вверх и торжественно произнес: — Да услышит вас Святовит и благословит на терпение и понимание бед ваших!

Рюрик круто развернулся в сторону друида солнца и гневно спросил его:

— Разве наши беды, набеги германцев, не тяжелее их бед?

Лицо Бэрина стало спокойным.

— Сядь, Рюрик, сядь, — ласково сказал он князю. Од и сам не мог понять, что им движет в эту минуту. Рюрик молча повиновался.

— Когда-то наши племена жили за Хвалисьским морем[26], но оттуда их вытеснили дикие авары, — печально проговорил друид солнца и перевел взгляд с Рюрика на Вадима. Вадим недоуменно вскинул брови, но вопроса не задал, а Бэрин продолжил: — Тогда они перебрались на Танаис и Борисфен, но оттуда их изгнали аланоскифы. — Голос жреца сел. Все выжидательно замолкли. Бэрин глубоко вздохнул и горделиво произнес: — Но и, оставаясь верными духу погибших предков, наши воины не покончили с собой на их могилах, а пришла сюда, на эти туманные земли и острова, где жили рутены, курши, вагры, рароги и еще многие словене, и вот уже десять колеи их терпеливо осваивают эти земли. И все эти годы они жестоко боролись с врагами, защищая и себя, и те племена, которые исконно жили здесь. И мы стали едины. Кровь рарогов и кровь словен — это единая кровь. И враги у нас одни и те же! Рюрик! — обратился он к князю, и в голосе его зазвенели металл и скорбь. — Назови мне народ, который, не борясь и не кочуя, прожил бы многие века на своей исконной земле!

Рюрик метнул хмурый взгляд на жреца и пожал плечами.

— Я не ведаю такого народа, — почти беззвучно ответил он.

— И никто не ведает, — продолжил Бэрин. — Но если ты откажешь ильменским словенам, то в беде окажутся сразу два родственных народа: один — от горделивой, но неравной борьбы с набирающим силы врагом германцами, а другой — от братоубийственных распрей. Рюрик оценил суровую правду Бэрина. но сразу сдаться не мог и не хотел.

— Что ты предлагаешь? — спросил он не столько жреца, сколько самого себя.

— Нужно помочь друг другу, — просто ответил Бэрин. — И даже Камень Одина тебе то же рече, — улыбнувшись, добавил он.

Гости зашевелились, довольные поддержкой друида, но последнее слово оставалось все же за Рюриком.

Бэрин сел на место, тяжело вздохнул и уставился на Рюрика: «Ты же все чуял! Там… ведь там же истоки твоей крови! Ну! Сказать?! Нет! Пусть Гостомысл сам… Ох, бояре, ильменские мешки, ну держитесь!.. А Полюда хорош! Крепкий посол!» — хмуро думал Бэрин и ждал ответа от князя.

Рюрик, тяжело обдумывая ответ, уловил все: напряжение поз и взглядов жреца и Полюды, их обоюдную недоговоренность, какую-то затаенность и… свою неожиданную тягу к Восточной Словении, но тело сковала непонятная нерешительность, и он смолчал.

Эфанда не знала, куда деть влажные от волнения руки. Дагар напряженно ждал княжеского решения.

Рюрик молчал. Ему опять вспомнился этот сон — разоренное гнездо ласточки и грозный знак — подстреленный хворый сокол… Князь рарогов уперся взглядом в столешницу и тяжело молчал.

Гости и хозяева боялись обмолвиться словом.

Ромульд настороженно вглядывался в Рюрика. Он хотел по выражению его лица понять, на что решится сейчас князь. Вряд ли жизнь ставила перед ним задачу труднее.

Эбон благодарен был Бэрину за прекрасную речь и знал, что других слов больше не потребуется.

Олаф с беспокойством вдруг ощутил огромную пустоту, пугающую своей неизвестностью. Он весь сжался. Рюрик нужен ему. Рядом с ним спокойно и уверенно. И тут же почувствовал облегчение. Пока Рюрик здесь — не он, Олаф, вождь племени, а князь. Не будет князя рядом, с ним, Олафом, начнут считаться, его воля будет решать судьбу племени.

Эфанда сжала руку брата, взывая молящим взором к терпению: «Не говорите никто и ничего. Он не сделает плохо, я это знаю».

Гости перехватили скрестившиеся взгляды брата в сестры и снова устремили свое внимание на князя.

Бэрин и Полгода не сводили друг с друга тревожных глаз.

Рюрик наконец поднял голову. Он встал. Вид у него был строгий и решительный.

— Мы прибудем к вам всею дружиной и всем народом племени моего, — глухо проговорил он и глянул: разгоряченным взглядом на Гостомыслова посла.

Домослав облегченно вздохнул.

Вадим сжал руки и убрал их со стола.

А князь рарогов с горечью продолжил, едва взглянув на своего верховного жреца:

— Те, кто живет в середине наших земель, останутся на месте. Германцы к ним вряд ли будут наведываться; пути к ним лежат через дрягвы. Покидая свои жилища, мы предадим их огню, и так будет положен конец нашей жизни в Рарожье. Жаль, что Камень Одина брать с собой нельзя… — Затем Рюрик перевел взгляд на Домослава и спросил: — Я слышал, что многие у вас молятся богу-человеку. Не будут ли они чинить козни нашим жрецам?

Словенские послы переглянулись и разом посмотрели на верховного жреца. Они надеялись прочесть в его взгляде интерес или хотя бы волнение, однако большие серые глаза Бэрина были только грустны.

— Ты прав, — тихо ответил за своих советников Домослав. — Но ведь и у вас есть те, кто верит в Иисуса Христа. Однако большинство наших людей поклоняется тем же богам, что и ваши.

Рюрик облегченно вздохнул, не поняв причины печали верховного жреца, и властно заявил:

— Вот и отлично! Бэрин, ты мне тоже там будешь нужен! — Он широко улыбнулся друиду солнца и, отпуская всех из-за стола, сказал: — Все остальное решим завтра…

Часть вторая

НОВАЯ ЖИЗНЬ

Совет старейшин

В эту теплую, ясную осень 6370 года от сотворения мира[27] тесный бревнотканый Новгород бурлил, как никогда.

Второй день под предводительством именитого новгородского посадника Гостомысла заседал совет старейшин всех союзных финских и северных славянских племен: ильменских словен, кривичей, полочан, дреговичей, дулебов, чуди, веси и мери. Второй день из уст в уста передавали досужие новгородские сказители как слышанное и виденное, так и еще только задуманное, недосказанное да и втрое преувеличенное. И больше всего слухов приходилось на долю варягов-россов, что прибыли недавно из-за далекого моря Варяжского, да на своего посадника Гостомысла.

Гостомысл, шестидесятилетний боярин с проницательным взором умных серых глаз, высоким лбом, закрытым редкими седыми кудрями, крупным, властно очерченным ртом, мясистым, но аккуратным носом, с укладистой поседевшей бородой и раскрасневшимся от досады и жары лицом в который раз пытался утихомирить шумных старейшин:

— Думу! Думу о земле держати надо бы, а не о животах своех! — зло прокричал он, глядя на советников-старейшин страдальческим взглядом.

— Нет! Ты мне, Гостомысле, душу не мути, — прервал посадника старейшина кривичей, приземистый, широкоплечий, со скуластым лицом и зеленоватыми глазами пожилой человек по имени Лешко, и шумно встал со своего места. — Я что буде глаголити своему роду-племени? Теперь оне что же — никто? Теперь всеми делами ведают россы? Варязи — хозяева? — яростно спросил он и, переведя дух, грозно пояснил: — Да кривичи заманят меня в кирбы![28] Оттуда ни одна русалка не вызволить меня на свет божий! Ты же ведаешь наши места! — Лешко со злобой глянул на гостей-варягов, на Гостомысла и так же шумно, как встал, уселся на свое место.