Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич
Может, казачий десятник, который был наделен даром молчания и умер в Санкт-Петербурхе на дыбе, и был бунтовщик Иван Козыревский? Может, чертежик новых земель, попавший в руки Ивана, был им выполнен?
Многое тут сходилось…
И на челобитной прочитывалось: Иван. А дальше смутно угадывалось: Козырь…
Отправляя Ивана Крестинина в Сибирь, думный дьяк так сказал: «Говорят, этот Козырь – совсем неистовый человек. Говорят, он человек большого росту и всегда при сабельке. А на сабельке высечено слово – кураж. Из ляхов он, значит. И отец, и дед, все у него были из ляхов, воры и убивцы. Двоих убивцев, зарезавших Волотьку, мы знаем по именам – Григорий Шибанко и Алексей Посников. Но третий неизвестен. Скрылся. Кличка, говорят, была у него – Пыха. Найди его, Ванюша, голубчик. Может, Пыха и был Козыревским, а? Непременно найди. Знаю, прошло с тех пор лет немало, но тем, может, даже лучше. Может, перестали таиться истинные убивцы. Встретишь, учини суд. Сразу с виселицей. Коль случится такое, много чего получишь с меня. Обещаю».
«Так в пытошной-то, – напоминал Иван. – Разве в пытошной умер не Козырь?»
«Да кто ж его знает? Сильно молчал. Такой дар у него оказался. Снаружи сильно похож на Козыря, но как понять? Подтвердить некому. Может, Козырь это, а может, не он. Тут по-разному выходить может. Даже думать несносно. – Покачал головой. Если вдруг он, то как бы и жалко, что не успел с ним поговорить, – опять удрученно покачал головой Матвеев. – Только время, Ванюша, голубчик, оно все ставит на свои места. Но ты ищи. Ты сам всего ищи. Ищи и тех Волотькиных убивцев. Это дело нужное. Ко всем встречным приглядывайся с большим вниманием. Там, в Сибири, народу в общем немного, приглядывайся, спрашивай, кто-нибудь да укажет. Это же как иначе, сам подумай. Он же не только меня обидел. Там, в Сибири, все знают друг друга. Каждый каждого помнит. И ты помни. – Посмотрел значительно. – Если вдруг встретишь, если жив тот Козырь, если где жив и прячется где-то Пыха, ты твердым будь, ты непременно отыщи его для меня!»
Глава III
Хорошие мужики
1
Из всяких мелких поручений было у Ивана еще и такое – найти в Якуцке дерзкого статистика дьяка-фантаста, осмелившегося слать в Санкт-Петербурх нелепые отписки, так не понравившиеся Усатому, и там же, в Якуцке, указанного дьяка повесить, чтоб впредь знал дело!
Вот сколько поручений.
Дойти, значит, до Якуцка и повесить дьяка-фантаста. Разыскать по пути неукротимого маиора Саплина. Добраться до южного берега Камчатки, построить большое судно или несколько малых, и на тех судах высадиться на богатые апонские берега. Там взять ясак с робких апонцев, а если они сильны, вступить с ними в переговоры, выгодные государю. А заодно, по пути, как о том просил думный дьяк, разыскать, если окажется возможным, воров, зарезавших казачьего голову Волотьку Атласова.
Мыслимое ли дело?
Правда, позади не лучше.
Позади, в царском Парадизе, – смерть страшная на дыбе, да еще с паленым веничком. Он же, Иван, кричать будет, он не казачий десятник, принявший свыше дар безмолвия, а оттого и умерший безмолвно. Успел, правда, тот десятник выкрикнуть проклятие – шепотом. Проклял думного дьяка Матвеева, строго глядевшего на него из-за чадящей свечи, проклял тихого писца Макария, мучавшегося сомнениями, как лучше записать показания, которых так и не воспоследовало, проклял, наконец, неизвестного важного человека, от духоты в пытошной утиравшего лицо снятым париком.
Может, и его, Ивана…
Всех проклял!
А вот палача простил. Умер, не презирая палача, хотя палач немало стегал его паленым веничком. Сунет веничек в камин, подпалит и пошел этак ровненько стегать по голой спине. А все равно казачий десятник простил палача. Молча смотрел, умирая, с дыбы так, будто видел вдалеке что-то свое, никем, кроме него, не видимое.
Может, неизвестные острова…
Море…
Думный дьяк Кузьма Петрович Матвеев сильно жалел: вдруг правда умер на дыбе убивца казачьего головы Атласова, присоединившего к России богатый край Камчатку? Огорчался: «Так хотел мучить убивцу. Всегда думал, что, если найду когда-нибудь Волотькиного убивцу, он у меня не умрет простой смертью». Вздыхал: «Ишь, нашли дело – резать государевых прикащиков!» И еще вздыхал: «Господь милостив. Говорят, вор Данила Анцыферов, вор и атаман воров, погиб лютой смертью. Сгорел в балагане. Сожгли его дикующие в балагане. А про Козыря ничего не знаю. Потерялся в Сибири след Козыря, об этом ходят всякие слухи. Не знаю, какой верен». И снова вздыхал, как тучное морское животное: «Жалко, если умер в пытошной Козырь. Жалко, что поздно меня позвали. В моих руках убивца мучился б дольше».
Было видно, что жалеет думный дьяк от души.
Да и то правда. Ему, может, судьба послала одного из убивцев Волотьки Атласова, из самых дебрей камчатских привела убивцу в Санкт-Петербурх, а он, думный дьяк Матвеев, оплошал – ничего о том не узнал вовремя. Конечно обидно. Ведь собственными руками мог дотянуться до горла!
А еще чертежик.
Смотрел с сомнением на Ивана.
Казачий есаул вор Козыревский, может, впрямь ходил на неведомые острова. Может, не на самые далекие, но ходил. Кураж был у Козыревского, это верно, не только надпись на сабле. Достоверно известно, что, зарезав на Камчатке трех прикащиков, казаки стали жить вольно. Много гуляли, делили между собой добро убитых. Верхний острожек превратили в настоящий вертеп – проводили самозваные казачьи круги, самовольно выносили знамя, били в барабан, приглашали на круг всяких других казаков. Таким образом собрали воровской отряд аж в семьдесят человек. Вора Данилу Анцыферова выбрали атаманом, грамотного Ивана Козыревского – есаулом, сильно пили, а кто жевал мухомор. С Тигиля привезли богатые личные пожитки Атласова, их тоже разделили и пропили. А потом самые хитрые, вор Анцыферов да вор Козыревский, придумали послать в Якуцк челобитную. Повинны, мол, в том, что убили казенных прикащиков; так те прикащики донимали нас больше, чем мухи, вот и получили по чину! А мы, грешные, отмолим свое. Мы не против государя. Мы служим только государю и в ближайшее время проведаем, к примеру, Курильские острова. Много слышали, что те Курильские острова богаты и населены. Мы бы, может, раньше их объясачили, да мешали жадные прикащики… Всяко ругали за жадность Петра Чирикова и Осипа Миронова,
