Мои друзья - Хишам Матар
Час спустя мы сидели в кафе «Сирано» на Холланд-Парк-авеню. Мустафа изменился. Восторженный энтузиазм угас, на смену ему пришло нечто вроде нетерпеливой скуки.
– Знаю, ты проклинаешь меня, – нервно начал он.
Именно этого я и боялся. Он знает меня лучше, чем я сам, подумал я и тут же обиделся на него за это.
– Вовсе нет.
– Да.
– Ну, может, немножко, – согласился я. – Но это несправедливо. Ты не заставлял меня. Никто не заставлял.
– Да, но если бы не я, тебя бы там не было, а если бы тебя там не было, ты не оказался бы в этой ситуации.
– Не льсти себе, – усмехнулся я.
Но он в ответ не улыбнулся. Лишь стиснул слегка подрагивающие руки.
– До меня дошло, только когда я приехал к дяде, – признался Мустафа. – Пуля все еще летит сквозь меня. – Он откинулся на спинку стула, окликнул официанта и нетерпеливо заказал еще два пива.
Больше всего мне тогда хотелось ему сказать, что в тот момент я верил – никто на свете не понимает меня лучше, чем он. Что с ним мне не нужно притворяться. Мне не нужно было защищаться от его участия или недоумения. Не нужно было переводить. А насилие требует перевода. У меня никогда не будет слов, чтобы объяснить, каково это – быть раненым, потерять возможность вернуться домой или отказаться от всего, чего ожидал от своей жизни, и почему я чувствовал себя так, будто умер в тот день на Сент-Джеймс-сквер и по какой-то нелепой случайности возродился в теле восемнадцатилетнего изгоя, застрявшегося в чужом городе, где он никого не знал и был почти бесполезен самому себе, что все, на что он способен, это просто проживать каждый день, от начала до конца, а потом снова и снова. Я не знал тогда, как сказать о таких вещах, и до сих пор не знаю, неспособность выразить непостижимое заполнила мой рот. Теперь я понимаю, что это и есть горе – слово, которое звучит как украденное, вытащенное из вашего кармана, когда вы меньше всего этого ожидаете. Слова приходится учить долго, особенно такие, как это, а может, и вообще все слова, даже такие простые, как «ты» или «я». Но в тот день, сидя напротив Мустафы, я чувствовал, что слова мне не нужны, не нужно переводить или подводить итоги, разменивать опыт на набор фраз. Я любил его за это, и любил не только потому что мы с ним были связаны общей судьбой, но потому что он казался тогда более правильной версией настоящего мужчины, доказательством того, что наша утрата была на самом деле приобретением, а все прочие – Хью, Люси, Генри, Сехам и даже Рана, все те, с кем я работал в магазине, официант, подавший нам пиво, посетители в кафе и прохожие на улице, спешащие по Холланд-Парк-авеню, – оставались наивными, недостаточно зрелыми, неспособными пока в полной мере постичь, что означает быть человеком в мире, где люди готовы раздавить друг друга. И вот так ядовитая мысль, что Мустафа и я принадлежим к избранному меньшинству, настигла меня. Мы выпили за здоровье друг друга.
– Какого черта ты так классно выглядишь? – удивился Мустафа. – Загорелый и румяный. Ты женился или что?
Я рассказал про Коста-Брава, про инцидент на границе, про море и как сильно оно напомнило о доме.
– Точняк, – протянул он по-английски. Я не понял, что он имел в виду.
– Надо нам будет съездить туда как-нибудь вдвоем, – сказал я, больше для того, чтобы он не обижался.
– Сейчас не время для каникул, – возразил Мустафа и рассказал, что вскоре после переезда к дяде он поехал в Эдинбург. Видя мое удивление, пояснил: – Да пошли они все, я их не боялся. В любом случае я сделал это для нас обоих, чтобы подчистить хвосты. Это меньшее, что я мог сделать после того, как втянул тебя во все эти неприятности. Первым делом пошел к Сааду, выяснить, что ему о тебе известно и что он рассказал про нас остальным. «Вы поехали в Лондон на концерт „Роллинг Стоунз“, – с улыбочкой сообщил он. – Вы же любите „Роллинг Стоунз“, правда? Но будьте настороже. Они вас подозревают, тебя и Халеда». Я купил блок «Мальборо» и пошел прямиком в комнату Раззака.
Раззак был старшим и наиболее опасным из стукачей.
– Он явно удивился, увидев меня. Но одновременно как будто ждал. Впустил, запер дверь, а ключ сунул в карман. Я заметил. «Подарок с каникул», – сказал я и вручил ему сигареты. Блин, только деньги зря потратил. Он взял, а в ответ ни слова. Не позволяй ему сбить тебя с толку, подумал я и продолжил действовать по своему плану. Прикинулся, будто доволен тем, что произошло у посольства. «Бродячие псы получили по заслугам», – сказал я. А он смотрел на меня молча. Я подумал – ну, я-то пришел сюда своими ногами, это должно что-то значить. В конце концов, мы с ним всегда неплохо ладили. «У нашей страны много врагов», – выдал он наконец. «Точно, – согласился я и принялся восхвалять Вождя. – Он настолько впереди, что у его врагов ни единого шанса».
Мустафа закурил и посмотрел на меня так, как, видимо, Раззак смотрел на него.
– Не знаю, как объяснить, – вздохнул он. – Ты, может, не поймешь, но в тот момент я завидовал Раззаку. Не характеру его и уж точно не политическим взглядам и морали. Я завидовал его безопасности. Роскоши быть в безопасности. Потом он спросил: «А где твой друг, как там его зовут?» Сволочь. Он отлично знает твое имя. Просто хотел, чтобы я его произнес. «Халед, – говорю, – мы вместе ездили на концерт „Роллинг Стоунз“, ну, знаешь, немного отвлечься».
«„Роллинг Стоунз“, – протянул он. – Мик Джаггер. „Под каблуком“». – Тут Мустафа хохотнул: – Вот же мерзавец. Потом я сказал, что нам предложили прошвырнуться в место под названием Корнуолл. «На юго-западе страны, – говорю. – Так далеко, что туда новости поздно доходят. О том, что случилось, мы узнали только пару дней назад, когда вернулись. Честно говоря, – признался я ему, – потому я и пришел. Нам с Халедом не нравится наша специальность. Мы давно уже недовольны: бесконечные книжки, нудные преподаватели». – «Ну да, литература – это для девчонок», – говорит он. А я ему: «Мы хотели просить разрешения поменять университет».
«Это не в моей компетенции», – сказал он и завел проповедь насчет того, что все проблемы в мире из-за того, что люди
