Темнотвари - Сьон Сигурдссон

голубоватый свет на потолке пещеры отдаляется… Там тоннель идёт под уклоном и ведёт в море, значит, это всего лишь дневной свет… И вот запах морских трав усиливается… Лёгкий ветерок превращается в резкий порыв… Мне слышится, будто в глубине пещеры кричит черноголовая чайка… Там, у Золотой скалы, по ту сторону прохода, летает целая толпа этих птиц… Я кричу в ответ: сюда, ветер, сюда… Голос отдаётся эхом… Чайки умолкают… А шторм отвечает… Могучий звук обрушивается на меня, тяжёлый, как водопад… Он заполняет мои ноздри и рот, ревёт в ушах, сушит солью глаза, свищет в носу, забивает собой широко раскрытый рот… Я едва не падаю, но мне удаётся удержаться на ногах… Я гнусь и клонюсь, как тростинка, чтоб он не смёл меня… Он рвёт и тянет одежду, натягивая её на мне… Штанины и полы кафтана свищут и хлопают… А вот он становится чуть тише… И ещё чуть-чуть… И чуть ниже… И ещё немного ниже… И вдруг снова как перескочит обратно на четвёртую ступень!.. Обозначая таким образом звукоряд… И как начнёт скакать по нему вверх-вниз!.. Порой он тих и спокоен… Может, неподвижно стоит на одной и той же ступеньке одной воздушной ногой, – а другой быстро и часто бегает вверх-вниз… И тут вдруг у него оказывается целых три ноги, а то и пять… И там и воет, и щебечет, чирикает и стонет, плачет и свистит… Там и звуки животных, и человеческая речь, и целых хоры поют, целые стада выкликают свои имена… Что за симфония!.. Как будто восточный ветер приносит мне одновременно все песни земли, как будто выкрикивает самые печальные вперемешку с самыми радостными… Словно он сгрёб все новости по дороге досюда по земному шару, пока летел над континентами, пустынями, лесами, странами, краями, деревнями, когда скакал сквозь дворцы и дома, под столами и скамьями, в закоулки и прочь из них, под юбки и из-под ворота… А потом всё, что он узнал, он запустил в небеса – прямо под сферой воздушных духов, куда будут прилетать во́роны, чтоб узнать грядущее… Там он слепил из них пухлые тучи, которые погнал как мешки с почтой по небу, послал то туда, то сюда, всё подкладывая в них новое, пока они наконец не стали так набиты рассказами и событиями, что готовы вот-вот лопнуть, чтоб ему пришлось искать им путь снова в мир… Он сгребает вместе тучи небесные, берёт их в охапку, как копну сена, а она такая обширная, что ветер едва может выглянуть из-за неё у правого плеча… И он несёт облачную копну то туда, то сюда, ищет удачное место, где можно выпустить её из рук… И тут на севере во время большого отлива вздымается отдалённый островок, а в нём сквозная дыра… Он разевает рот, набивает его тучами, пихает их за щёки, хмурится, камнем падает вниз возле островка, прижимается губами к его восточной стороне… Имя ему Эврос… И он дует… И играет… Дует…

* * *

МУХА-ТОЛСТОНОЖКА – сложением крупная и длинная, почти как человек, с красными ляжками и двумя ногами, которые во время полёта свисают, совсем как у бекаса-травника, когда он прогоняет от своей кладки непрошеного гостя. У неё особое пение.

* * *

Я лежу в поросшей травой ложбине близ озерца, измождённый… Остров замолк: сейчас прилив… Я думаю: это очень понравилось бы видеть и слышать Сигрид… Но, к счастью, она на большой земле у преподобного Паульми, иначе она бы снова померла… И я думаю: это показалось бы любопытным моему досточтимому господину ректору, знаменитому благословенному философу, защитнику телесных, а равно и духовных наук, благородному Оле Ворму, который сжалился над попранным и изгнанным младшим братом своим в каталогизации явлений природы, Йоунасом Паульмасоном… Как бы я желал послать ему этот поющий и играющий остров в знак благодарности за то, что он на время дал мне убежище под своей мантией учёного; как бы хотел, чтоб какой-нибудь из этих английских сельделовных кораблей, стоящих здесь в заливе, притащил этот островок в Копенгаген… Но это невозможно… Мне надо его зарисовать… Я попытаюсь переправить ректору рисунок… Я обессилен… Седая башка свесилась на сторону, руки лежат по швам, ноги врозь… Наверно, я слаб, как тряпичная кукла, которую ребёнок отшвырнул после бурной игры… Ребёнок куда-то умчался, кукла лежит в углу… Вот так оно бывает, когда силы природы берут человека на часок позабавиться, и это в мгновение ока заканчивается победой большого, а бедная игрушка остаётся сидеть одна, и хотя все несыгранные игры разворачиваются перед её внутренним взором, проку от них никакого… Но сегодня нет ни грызущего сомнения в том, что хоть что-нибудь вообще удержится на своём месте, ни горькой уверенности в том, что гора никогда не останется без снега… Здесь не бывало ни землетрясения, ни снежной лавины… И как в кукле остаётся игра, во мне осталась та симфония… Я вдохновлён, надут: рассказами, стихами, которым научил меня упрямый братец-ветер с востока… Мне кажется, я знаю всё, что только можно знать! Все полости-полки в моём теле заполнились премудростью обо всём, что только может знать одинокий человек – один, без поддержки книг, школьных учителей, рассказов в картинках, баб, сведущих в старине… И сам я – как волшебный фонарь, который на одной толстой-претолстой кожаной ленте содержит все знания мира, на множестве убористо исписанных листов, щедро проиллюстрированных, а сам он перевязан верёвкой, какой привязывают коней, – чтоб не повыплёвывал вон все эти листы… О чём бы меня ни спросили – о большом или малом, я всё знаю… Я могу поведать и о хриплом кряканье крохаля, когда он ищет пару, и о лютом нраве красногребня, и о последних днях поселения в Гренландии, и о многожёнстве негров, и о взрывчатости чёрного пороха, и о верном средстве против поноса от молока, и о нежности фиалки-троецветки. Ничто, совсем ничто мне больше не чуждо… Я всезнающ… На меня нападает зевота… Я разеваю рот, как только захочу, глажу себя по лицу ладонями… Вдыхаю и выдыхаю с громкими сосущими звуками и совсем не боюсь, что воздушные духи вселятся в меня… Я хлопаю в ладоши: пусть они только попробуют! В этом Йоунасе, до отказа набитом всякой премудростью, уже и места не осталось! Мне кажется, будто у меня в горле сейчас возятся по меньшей мере трое духов… Они ищут вход в туловище через глотку… Ну и пусть себе возятся… Я чувствую, как они