Андре Кастело - Жозефина. Книга первая. Виконтесса, гражданка, генеральша

И затем, протягивая Жозефине венок из роз, добавляет:

И пылко жаждет город весьТебя венком украсить ныне,Чтоб языком цветов принестьОбеты дружбы Жозефине.

Она улыбается и делает вид, будто счастлива. Здесь, глядя на нее, тоже можно подумать, что она родилась на ступенях трона. Женщина старого режима, несмотря на то что родилась на Островах и в юности была сущим дичком, она инстинктивно находит те слова, какие нужно сказать.

В Мулене все складывается еще лучше. Город уже три дня ждет прибытия г-жи Бонапарт. Однако карета ломается — сперва в Тараре, потом в Роанне, и только в сочельник Жозефина въезжает в столицу Алье[162] под крики: «Да здравствует Республика! Да здравствует Бонапарт! Да здравствует его добродетельная супруга!» — ее еще мало знают… «Ночная тень закрыла горизонт, — сообщает нам муниципальный архив, — но повсеместная иллюминация вскоре заменила дневной свет».

Гостиница, где останавливается «супруга героя Италии», украшена подсвеченными транспарантами, гласящими:

Узрев жену того, кому весь мир дивится,Поймешь, что ею он не мог не вдохновиться.

Но лучше всего послушаем мэра, гражданина Радо:

— Видеть в наших стенах добродетельную супругу величайшего из героев — радость для нас, которая тем более ощутима, что ее невозможно передать. Вы, супруга того, у кого нет соперника ни в прошлом, ни в настоящем, вы, кто, благодаря своим литературным познаниям и своим добродетелям, разделяет славу, разделите теперь с ним признательность нации…

«Глава муниципальной администрации» первым заговорил вот так о добродетелях Жозефины. У него найдутся подражатели до самого конца Первой империи и даже во время Второй, когда Наполеон III намекнет однажды в официальной речи на добродетели своей бабушки. Что постоянно повторяешь, в то и начинаешь верить…

Жозефина не без изящества отвечает:

— У меня нет слов, чтобы выразить благодарность за оказанный мне вами радушный прием; он глубоко меня тронул. Да, мой муж добился блестящих успехов, но лишь потому, что имел счастье командовать армией, где каждый солдат — это герой. Бонапарт любит республиканцев и готов, если нужно, отдать за них всю свою кровь до последней капли.

Взволнованные власти удаляются, вверив «безопасность столь дорогой всем жизни почетному эскорту». Но заснуть Жозефине не удается: «масса граждан» криками выражает свой энтузиазм, и г-жа Бонапарт вынуждена показаться в окне спальни. Оттуда «ее глазам предстает» яркое зрелище — освещенный треугольник с венчающим его лавровым венком, «транспаранты», изображающие Питта[163], который кует цепи, и Бонапарта, бросающего их «в тигель, где они плавятся под действием огня — его гения», — мы продолжаем цитировать протокол, сохранившийся в муниципальном архиве… Если бы «генеральше» пришла фантазия выйти в город, она прочла бы на одном из памятников такие слова, «начертанные огненными буквами»: «Твое пребывание в наших стенах — подлинная радость для нас, воспоминание о нем навсегда запечатлеется в наших сердцах».

На другой день «заря горестно напомнила, что гражданка Бонапарт скоро покинет Мулен. Мы пытались задержать ее хотя бы на день, но она сгорала нетерпением поскорей свидеться с мужем. Не будем же задерживать супругу в ее поездке…»

Жозефина сгорает нетерпением поскорей свидеться с Ипполитом. Он, кажется, не заставит себя ждать: несколькими часами позже, когда карета подъезжает к Неверу, милый веселый паяц вскакивает в карету «добродетельной супруги». Какой роскошный рождественский подарок! Такой роскошный, что Жозефина успеет позабавиться с любовником до Парижа, где ее ожидает Бонапарт.

В объятиях любовника креолка не только воркует — они еще говорят о «делах»: в Пассериано Жозефина виделась с Бото, секретарем Барраса, а на предыдущей неделе общалась в Лионе с Боденами. Коль скоро Шарль исхлопотал трехмесячный отпуск, почему бы им, в ожидании, пока новоиспеченный капитан получит полную свободу, не создать компанию вместе с Боденами? Ипполит подвизался бы там, а хорошенькая генеральша оказывала бы ему поддержку своими связями, особенно с хозяином Директории Баррасом.

Так будет создана сомнительная организация, которая благодаря поддержке генеральши, начнет поставлять интендантству ремонтных лошадей, годных только на живодерню.

Будущее представляется безоблачным. Ипполит с Жозефиной не сомневаются, что общие дела позволят им и впредь беспрепятственно предаваться любви.

Гражданин Мюллер, садовник-цветовод, в отчаянии. Уже третий раз г-н де Талейран, министр внешних сношений, заставляет его привозить и увозить обратно девятьсот тридцать цветочных кустов, предназначенных для украшения особняка Галифе по случаю большого празднества, которое министр решил устроить «в честь г-жи Бонапарт». Однако, к ярости Бонапарта, Жозефина все не едет, и Талейран то и дело отдает контрраспоряжения садовнику и отменяет приглашения гостям — приглашения, на которых значится: «Уверен, что вы сочтете уместным воздержаться от появления в одежде, изготовленной из тканей английских мануфактур».

В ожидании жены Бонапарт продолжает жить как монарх. Чтобы убедиться, довольно прочесть «Воспоминания» будущей королевы Гортензии о том, как однажды утром ее дед Богарне возил девочку на улицу Победы: «Как переменился наш маленький и такой тихий прежде дом! Он ломился теперь от генералов и офицеров. Часовые только и делали, что оттесняли от дверей народ и людей из общества, которым не терпелось увидеть завоевателя Италии. Наконец мы пробились сквозь толпу к генералу, который с многочисленным штабом сидел за завтраком. Он встретил меня с отцовской нежностью».

Наконец 13 нивоза, 2 января, после недели, отданной любви, Жозефина, на время расставшись с Ипполитом в Эссоне, вернулась на улицу Шантрен, только накануне переименованную в улицу Победы в честь ее мужа.

Бонапарт принял ее плохо. Объяснения, придуманные женой с целью оправдать свое опоздание, отнюдь не успокоили его. Он чувствует опасность. Явившись на улицу Шантрен, он выказал крайнее неудовольствие. Жозефина еще из Италии написала Кальмеле: «Я хочу, чтобы мой дом был обставлен с предельной элегантностью». Ее послушались. Братья Жакоб дали себе волю, и расходы превысили 300 000 ливров. Наполеон скажет позднее: «Все было по последней моде и сделано на заказ». Спальня на втором этаже превратилась в шатер, обтянутый тканями в полоску и обставленный креслами в виде барабанов. Постели в «античном вкусе» выдвигались и убирались с помощью хитроумных пружин. В комнатах первого этажа Жозефина решила разместить полученные в Италии подарки и сделать одну из них «кабинетом генерала». Разве мужу ее не нужно теперь обрамление, достойное его славы?

Размолвка из-за дорогостоящей отделки дома оказалась тем более трудно переносимой, что рядом не было Ипполита, и 3 января Жозефина в дурном расположении духа отправилась к десяти часам вечера на празднество к Талейрану. На четвертый раз садовник Мюллер привез свои цветочные кусты не напрасно, гости получили приглашения, и гостиные благоухали амброй. Гром аплодисментов встретил Барраса, когда он при полном параде устремился навстречу Бонапарту, появившемуся в зеленом мундире члена Института, куда он только что был принят, и сопровождаемому юной Гортензией и героиней празднества Жозефиной в желтой с черной строчкой тунике и раззолоченной шапочке под «венецианского дожа». Быть может, она заметила, что этот головной убор вызвал кой у кого улыбку, а чтобы привести элегантную женщину в отвратительное настроение, большего, как известно, и не требуется. Дамы — тогда уже начали избегать слова «гражданки» — выстроились двумя шеренгами, словно встречая государей. Жозефина, как она ни печальна, обращается к каждому с такой благожелательностью, что это замечает любой, кто к ней приближается. Бонапарт держит под руку турецкого посла и, увидев свою давнюю и хорошенькую приятельницу г-жу Пермон в платье из белого крепа, бросает дипломату несколько слов. Представитель Оттоманской порты широко раскрывает удивленные глаза.

— Я сказал ему, что вы греческого происхождения, — поясняет генерал г-же Пермон, пожимая ей руку.

После этой банальности будущая герцогиня д'Абрантес и ее мать немедленно становятся предметом всеобщего внимания. Можно подумать, что вернулись времена Версаля.

Г-жа де Сталь, жаждущая занять место в обществе, подносит победителю лавровую ветвь.

— Ее следует оставить музам, — холодно парирует Бонапарт. Этот синий чулок, сочинивший «Коринну», явно его раздражает. Она настаивает:

— Генерал, какую женщину вы любите больше всего?

— Свою жену.