Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова
– А тебя, женщина, никто не спрашивает! Молчи, не давал тебе слова, – резко осадил старик сникшую жену.
Кеваватими содрогнулась от услышанного. Долго не могла прийти в себя, но, хорошенько подумав, прикрытая платком, как халей[18], который спрятал голову под крыло, ожидая добычу, решила: «Такая мастерица в чуме не помеха. А что молоденькая, так не страшно: сама буду учить Кунаватэвие хозяйству. Глядишь, и вырастет когда. А помощница в чуме нужна, ох как нужна! Ничего, сын подождет год-другой. Не гнать же тридцать оленей назад в четыре дня пути! Животные не выдержат, по пути свалятся: дело к весне, они и так отощали. В дороге и ягеля-то не найдешь: не одна упряжка, почти стадо, пока доберемся до чума, все равно погибнут. Свекровь по прибытии домой тоже не похвалит, хоть и промолчит. Будет делить наследство, что достанется моему сыну Щеману?» Все было решено в считанные минуты.
Кеваватими, будто халей в красивом белом оперении, но хищник по природе, быстро дала добро, пока никто не передумал: она берет девочку. Унтон ики промолчал. Суппосланнэ из-за жгучих слез и боли в сердце тоже не проронила слов в защиту дочери. Обрадованный Епим ики и успокоившаяся Кеваватими быстро договорились друг с другом и приняли неумолимое решение. И, как обские ненасытные чайки, уже готовы были разорвать свою добычу. Остальные молчали, словно и не было их при алчной дележке.
Кунаватэвие не прислушивалась к разговору взрослых – тихая улыбка блуждала по ее нежному личику и стежки один за другим мерно бежали за ее иголочкой.
Суппосланнэ, осмелившись, сказала о случившемся дочери. Кунаватэвие, словно проснувшись ото сна, широко распахнула глаза, вздрогнула, пронзительно вскрикнула, как маленький нахохлившийся гусенок, бросилась к ней в объятия, желая спрятаться под теплым материнским крылом. Девочка долго молчала, Суппосланнэ ощущала сердцем всю огромную боль, разом поселившуюся в маленькой груди молчаливой дочки. Съежившись, вся превратившись в комочек горя, Кунаватэвие чуть слышно проронила, еще на что-то надеясь:
– Анки[19], не отдавай меня! Я знаю, сестра ждала гостей: она согласна, только не говорила никому. Уже от третьего жениха отказываетесь! Она устала ждать своего счастья. Мама, скажи отцу: пусть пожалеет меня, я не хочу уходить из нашего дома. Пусть он отдаст Парску!
Мать только крепче прижимала дочь к застывшей груди, она знала: муж уже принял решение и никогда его не изменит…
К обеду в дом вернулись Татья и Еля, чуть позже с богатой добычей вошла Парску. Услышав похоронный плач сестренки и матери, все поняла. Потемнело лицо старшенькой: с негодованием взглянув из-под платка на отца, она с грохотом бросила дичь возле чувала и выскочила из дома, ставшего для нее безнадежным заточением, обратно на улицу. Солнце, не замечая горя девичьего сердца, светлым ласковым лучиком коснулось ее потемневшего, мрачного лица, а может, пророчило ей совсем другую судьбу. Парску даже не заметила солнечных лучиков. Снопы света скользнули дальше – на ветки берез, блеснувшие серебряными капельками воды. Яркие лучи блестели и на длинных сосульках, свисавших с крыши дома и высоких лабазов, стоящих вблизи дома на высоких ножках. «Весна затяжной будет, – шептали длинноногие сосульки. – Сердце девичье не скоро отойдет от обиды».
Схватив лыжи, Парску побежала в дальние лесные угодья, где было множество теплых охотничьих избушек. Она переждет свое горе там, в светлой весенней тайге, далеко от дома, от упрямого отца и бессловесной матери…
На следующий день после молчаливого невестиного свадебного стола и оленя, без особого азарта забитого в честь нее у священного лабаза, соседи, приглашенные на такое событие, узнали об очередной выходке Епим ики, выпили крови, поели свежего оленьего мяса, а затем быстро разошлись по домам. Каждый нашел пищу для обсуждения и разговоров на целый год. Такое забудется не скоро: полный дом невест, а выдать замуж девочку, еще сидящую на мужской половине!
Суппосланнэ и две ее дочери укладывали свадебный аргиш Кунаватэвие. Кеваватими внимательно наблюдала, какое приданое дают за девочку. Придраться было не к чему: и постель, и посуда, и цветастый новый полог[20], и продукты, и берестяные покрышки для чума, и туеса, и циновка, все было в порядке. А ягушки! На загляденье!
Вывели из дому невесту. Слепой мог увидеть: даже в меховой ягушке были видны очертания хрупкого тельца ребенка, а не девушки. Голову покрыли тремя платками: верхний платок предназначался духам рода будущего мужа, второй – алый, шелковый – богине матерей Калтащь, третий – ее. Кунаватэвие усадили в свадебную нарту, украшенную свадебной накидкой из черного сукна с желтым узором лапки священной кошки, покровительницы отцовского рода, священный узор был вышит в самой середине покрывала. По обеим сторонам кошачью лапку оберегал узор утиного выводка. Это украшение – оберег, полный глубокого смысла, добрых помыслов и пожелания рождения как можно большего количества детей. Девочка сама вышивала орнаменты для старшей сестры, а теперь сестры почему-то собирают в дальнюю дорогу именно ее.
От непрерывных слез и щемящей тоски молчаливая Татья, собиравшая в дальний путь пожитки Кунаватэвие, уже не чувствовала ничего, ни обиды на родителей, ни озлобления, только беспрестанно жалела худенькую рыдающую мать и застывшую, как льдинка, сестричку. Словно на похороны собирались – не невесту рядили в богатый чум. Даже веселая Еля утирала набегавшие жгучие слезы, все старалась что-то шепнуть Кунаватэвие. Татья, так и не показав гостям своего лица, молча складывала приданое: платки, кисы, ягушки, вышитые мелким узором женские платья, ёран хир[21], тучан, вещи любимой сестренки. Она знала: пока отец не дождется зятя в свой дом, ни за что не отдаст замуж и ее. Но найдется ли такой мужчина или сирота, что заменит отцу сына?
Три раза объехала невестина оленья упряжка вокруг оси, чтобы не было ей возврата в девичий дом. Свадебные упряжки с веселым треньканьем колокольцев тронулись в путь. Сама свекровь везла бесчувственную Кунаватэвие. Девочка же сидела без движений, как деревянный идол. Ни слова не проронила, не ответила на поцелуи матери и сестер.
Сердце Кеваватими бешено колотилось от гнева на Епим ики, так легко продавшего дочь, и на всех новых родственников, но и она молчала. «В хозяйстве все пригодится, и невеста-подросток тоже», – думала она.
Четыре дня пути пролетели для Кеваватими моментально: как ни растягивай мысли, а все приходит им конец. Под вечер четвертого дня приехали в Вулыгорт. На лесной опушке, ближе к протоке, в ряд стояли три чума. Вдали у леса чернели приземистые, небольшие избушки. Весело залаяли собаки, учуяв хозяев.
