Под знаком тибетской свастики - Фридрих Наумович Горенштейн

Ну иди, письмо от матери пусть прочтет.

3. Сцена

Не помню, как я вышел из юрты. У входа меня ждал Гущин.

- Слава Богу, все закончилось благополучно, - сказал он.

- Благополучно ли, - пробормотал я.

- Мне приказано ехать к Лоуренсу. Не знаю, что делать, хоть сам стреляйся.

- Глупо, - поняв все, сказал Гущин.

- Лоуренса поручат друго­му, поручат палачу Жене Бурдуковскому. Уповай на Бога и поста­райся облегчить Лоуренсу смерть.

Подъехала коляска в сопровождении нескольких конных каза­ков, я сел в коляску и поехал к гауптвахте. Ветер пригнал тучи, лун­ный свет померк, вокруг была бездонная тьма, выли собаки. Гауптвахта была подвалом, сырым и затхлым. В углу стояли какие-то бочки, в другом углу на деревянных нарах, скорчившись, спал, укрывшись полушубком, тяжело дыша, Лоуренс.

Все это я увидел при колеблющемся свете свечи, которую держал вошедший со мной стражник. Когда мы вошли, Лоуренс заворочался, но не проснулся. С трудом можно было узнать в этом изнуренном, оброс­ шем бородой человеке того холеного, с самоуверенным, даже над­ менным лицом полковника, каким я знал его прежде. Я тронул Ло­уренса за плечо, он проснулся и, резко вскочив, сел на нарах, свесив босые ноги в подштанниках.

- Что вам угодно? - сердитым жалобным голосом сказал Лоу­ренс.

- Я уже все сказал, все ложь, ложь и ложь, больше мне нечего сказать.

- Саша, это я, Николай Миронов, - сказал я.

- Коля, - крикнул Лоуренс и порывисто обнял меня, - как ты здесь?

- Приехал, - стараясь унять дрожь, ответил я, - я привез тебе письмо от твоей матери, - и протянул конверт.

Лоуренс жадно схватил конверт, начал читать, повторяя: “Ма­тушка моя, матушка…” Он читал, перечитывал и снова читал. Я едва сдерживал слезы. Наконец, я сказал:

- Саша, тебя требует барон Унгерн, одевайся.

- Сейчас? Немедленно?

- Да, сейчас. Но он приказал связать тебе руки, так как он боится, что ты бросишься на него.

- Не узнаю барона, - одеваясь, сказал Лоуренс.

- Неужели он, умный человек, не понимает, что история с золотом - обычная кле­вета Сипайлова и Бурдуковского, которые меня ненавидят и давно советовали уже барону снять меня с должности адъютанта. Они боятся, что мое влияние на барона помешает им в их садистских де­лах.

- Саша, - перебил я Лоуренса, - барон приказал доставить тебя как можно скорее.

- Что ж, вяжите, - тихим голосом сказал Лоуренс, глянув на казаков, вошедших в камеру.

- Хотя нет, - нервно вскричал он, - пусть они выйдут. Я хочу несколько слов сказать тебе наедине.

- Выйдите, - сказал я казакам, - выйдите, я позову.

Казаки вышли. Прошла минута, другая, Лоуренс, ничего не го­воря, подперев голову руками, продолжал сидеть на нарах.

- Саша, говори скорее, - сказал я. Он поднял голову, лицо его было каким-то строгим и грустно-насмешливым.

- Кто помоложе, может, и дождется, - сказал он, - а нам уже думать нечего, - вдруг он коротко истерично засмеялся.

- Саша, если ты хочешь что-либо сказать мне, то говори, - опять повторил я.

- Матери моей ничего не пиши, - сказал он, - пусть старень­кая моя надеется. Жене вот, - он судорожно, торопливо стащил с пальца обручальное кольцо, - дай мне клочок бумаги и перо.

Я вырвал лист из карманного блокнота и протянул перо. Он так же торопливо, судорожно написал: “Погибаю ни за что” - и завер­нул кольцо в записку.

- При случае отошли жене.

Я взял кольцо.

- Теперь вяжите, - сказал он, поднявшись на нарах.

Я позвал казаков, мы его связали, посадили в коляску и повез­ли. Ночь была бешеная, крутил ветер, было темно, как в могиле, и зловеще заливались за городом собаки.

- Ужасно болит голова, - сказал Лоуренс после долгого мол­чания, - ужасно, скорей бы избавиться от головной боли. Вы меня везете кончать?

- Да, Саша, - с трудом пробормотал я, - прости, если можешь.

- Нет, хорошо, что ты, - прошептал Лоуренс.

- Бурдуковский или Сипайлов меня бы мучили перед смертью.

Выехали за территорию военного лагеря, казак-кучер повернул­ ся и спросил:

- Прикажете остановиться, господин есаул?

- Да, - ответил я.

Лоуренс сам, не поддерживаемый казаками, спрыгнул с коля­ ски и спросил:

- Ты меня рубить будешь или стрелять?

В ответ на это я дрожащей рукой направил револьвер в голову Лоуренса и выстрелил. Лоуренс упал и простонал:

- Какой ты плохой стрелок…

- У меня дрожат руки, - сквозь слезы сказал я и выстрелил опять.

- Добивай, добивай же скорей, ради Бога, - сказал Лоуренс.

Меня трясла лихорадка, и снова выстрелил, и снова не добил.

- Не мучайся, убивай, - застонал Лоуренс.

Я палил в него и не мог попасть в его голову. Очумелый от ужаса кучер, соскочил с коляски, подбежал к извивающемуся на зе­мле Лоуренсу, приставил к его голове револьвер и выстрелил. Я вскочил в коляску и сумасшедшим голосом заорал:

- Скорей, скорей в лагерь! Лошади помчались от страшного места, остервенело выли со­баки.

4. Сцена

Коляска остановилась у небольшого домика на краю поселка.

- Сходите, есаул, - сказал кучер, - здесь вас велено поселить. Где ваши вещи?

- У подпоручика Гущина, - сказал я, сдерживая дыхание, что­бы не закричать.

- Я сам заберу завтра.

Мы вошли в довольно просторную комнату, обставленную с некоторой роскошью, по-петербургски. Был даже фикус, невесть откуда взявшийся в монгольской глуши. На комоде среди вещей и серебряных подсвечников стоял большой фотопортрет: военный с улыбающимся надменным лицом, молодая женщина из санкт-петер­бургских красавиц и девочка в матросском костюме, с удивленно поднятыми бровками.

- Лоуренс? - спросил я. - Откуда Лоуренс?

- Здесь жили, - ответил казак. - Царствие ему небесное,

- и перекрестился на