Под знаком тибетской свастики - Фридрих Наумович Горенштейн

- Капитану Веселовскому с ординарцами - связать агента! - послышался другой голос.

- Это Резухин кричит, - шепотом сказал Гущин.

- Веселов­ский - адъютант Резухина.

В юрте послышалась возня, пыхтение, и Веселовский с орди­нарцами выволокли из юрты бледного капитана Филиппова со свя­занными руками.

- В огороды! - выкрикнул Веселовский.

Капитана Филиппова отвели в огород и мгновенно изрубили шашками в куски.

- Среди капусты изрубили, как капусту, - смеялся Веселов­ский.

Происходящее напоминало кошмарный сон.

- Жаль, что я не успел с собой взять ампулу с цианистым кали­ем, чтобы отравиться, если барон прикажет меня казнить, как Филлиппова, - шепотом, стараясь унять дрожь, сказал я. - Револьвер отберут.

- Есаул Миронов приглашается к барону, - послышался голос дежурного офицера.

Я обнялся с Гущиным и перекрестился.

- Сдайте оружие, - сказал мне Веселовский.

Я подошел к юрте. Веселовский стоял перед юртой, за поясом у него был заткнут револьвер без кобуры. В руках он держал обна­женную шашку, которой зарубил Филиппова, лужа крови еще не впиталась в землю перед юртой. Я отдал оба револьвера, опять пе­рекрестился, откинул полы юрты и вошел. Не успел я переступить порог, как навстречу мне кинулась какая-то фигура в красном мон­гольском халате.

Человек встряхнул мою руку нервным пожатием, так же быстро отскочил обратно и растянулся на кровати у противо­положной стены.

На стене висели три изображения: Фридрих II, Николай Чудотворец и Будда.

- Кто вы такой? - истерично крикнул барон, впиваясь в меня бело-голубыми глазами. - Тут повсюду шныряют большевистские шпионы и агитаторы.

Между тем Веселовский неслышно вошел в юрту и остановил­ся у меня за спиной. Шашку он по-прежнему держал в руке, не вкла­дывая ее в ножны.

- Что стоишь, Веселовский? - неожиданно спросил его барон.

- Жду, ваше превосходительство, - улыбаясь ответил Весе­ловский, - что с этим посетителем приказано будет поступить, как с предыдущим.

Он засмеялся.

- Отойди, - сказал барон и опять обратился ко мне, - вы кол­чаковец?

- Да, я служил в армии Колчака.

- Еще одна сентиментальная девица из колчаковского пансио­на, - произнес некто.

- Замолчи, Резухин, - сказал барон.

- У вас, есаул, письмо из канцелярии атамана Семенова? Откуда вы знаете атамана?

- У меня чисто литературное знакомство, мы оба участвовали в литературном альманахе, изданном Харбинским обществом ори­енталистов, где атаман состоит почетным членом.

- Да, ведь атаман пишет стихи, - сказал барон, - издал два сборника.

- Ваше превосходительство, - сказал Сипайлов, - можно ли доверять рекомендательным письмам, исходящим из канцелярии атамана?

- Замолчи ты, - крикнул вдруг барон и, размахнувшись, уда­рил Сипайлова по щеке.

- Чего стоишь, пошел вон, - сказал он.

- Дедушка сердится, - угодливо улыбаясь, произнес Сипайлов и вышел.

- Где вы учились, есаул? - спросил барон, остановившись и глядя на меня в упор.

- Я окончил кавалерийское училище в Петербурге, - сказал я, - а потом учился на филологическом факультете Петербургского университета, но не окончил: помешала война.

- Мне тоже помешала война, - сказал барон, - я учился в мор­ском корпусе. Я - морской офицер, но русско-японская война заста­вила меня бросить мою профессию и поступить в Забайкальское казачье войско, - он отошел к постели, прилег.

- Есаул Миронов, прошу извинить меня за нелюбезный прием. Я никому не могу ве­рить: нет больше честных людей. Все имена фальшивые, звания при­своенные, документы поддельные, исключения редки. Вы произве­ли на меня хорошее впечатление, я чрезвычайно доверяю первому впечатлению. Очень прошу вас остаться при мне, я столько лет вы­нужден находиться вне культурного общества, всегда один со свои­ми мыслями. Я бы охотно поделился ими и хотел бы вас сделать своим адъютантом и своим советником, записывающим кое-какие из моих накопившихся мыслей. Согласны ли вы? Сколько вам надо времени для ответа?

- Одну минуту, - ответил я.

- Думайте, - сказал барон, глядя на меня белыми глазами.

Барон был высокого роста, сухой, тонкий, держался очень пря­мо. Короткое туловище на длинных кавалерийских ногах, малень­кая голова, волосы светлые с рыжеватым оттенком, не слишком густые. Правильный нос, плотно сжатые губы, довольно большие уши. Лицо похоже на византийскую икону. Подобные лица, дышащие свирепостью и дикой волей, были у викингов, рубившихся на крова­вых тризнах.

- Вы согласны? - спросил барон после нескольких минут мол­чания.

- Согласен, - коротко ответил я.

- Замечательно, - сказал барон, - такие люди, как вы, мне очень нужны, вокруг одна сволочь. Он помолчал и вдруг резко спросил:

- Лоуренса знаешь?

- Так точно, знаю, - ответил я, - я привез полковнику письмо от его матери.

- Дай письмо, - сказал барон.

- Простите, ваше превосходительство, но письмо личное.

Едва я это сказал, как ко мне подошел широкоплечий человек в монгольской остроконечной желтой шапке с висящими ушами, в мон­гольском халате, с ташуром в руках, со скуластым рябым лицом и, глянув на меня узкими глазами, хриплым голосом произнес:

- За противоречие барону у нас сажают на лед.

- Оставьте его, Бурдуковский, - сказал барон и обратился ко мне уже спокойнее и опять на “вы”, - дайте, я читать не буду. Я вынул из бокового кармана конверт, барон взял, прочел ад­рес:

- Бедная старушка, Лоуренс был хороший офицер, мой лич­ный адъютант, я ему доверял. Соблазнился золотом. В Троицкосавске нами было захвачено большевистское золото, которое они соби­рались переправить к китайским дипломатам. Без этого золота дип­ломатическая деятельность большевиков, основанная на подкупе китайских чиноников, будет сильно затруднена. Лоуренс хотел за­хватить золото, бежать в Китай. Есаул, я назначаю тебя новым адъ­ютантом. Лоуренс сидит на гауптвахте, поедешь туда.

- Ваше превосходительство, - сказал Бурдюковский, - вы обе­щали назначить меня экзекутором.

- Он поедет, - сердито сказал барон, - есаул Миронов. Лоу­ренса сейчас надо кончить. Сам кончи, а то эта сволочь Бурдуков­ский еще будет над ним издеваться.