Послания - Иван IV Грозный

[19] Колывань – русское название Ревеля (Таллина), находившегося с 1561 г. под шведской властью. Готгард Кетлер, коадъютор (соправитель) магистра Ливонского ордена, заключил в 1559–1561 гг. с польским королем соглашение, согласно которому южная Ливония (Курляндия, Задвинье) превращалась в вассальное владение Польши – герцогство Курляндское, а Кетлер стал герцогом Курляндским. Рига в 1562 г. признала власть польского короля, но при условии некоторого самоуправления и независимости от герцогства Курляндского. Центральная часть Ливонии была передана в 1565 г. в управление не Кетлеру, а «маршалку» Литовскому Яну Ходкевичу с титулом администратора Ливонии.

[20] Перечисляются чины прежнего Ливонского ордена. «Менътеръ», очевидно, то же, что «местер» (ср. Охотникова В. И. Повесть о Довмонте. Л., 1985. С. 198–199) – Grossmeister, магистр Ливонского ордена. «Кумендери» – командоры (ср. Новгородская летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 370:412). «Машкалка, ламмашкалка» – маршал, ландмаршал (ср. ПСРЛ. СПб., 1909. Т. XIII. С. 330).

[21] Позиция царя по отношению к Полубенскому была довольно сложной. Осенью 1577 г., после того как Полубенский был захвачен в плен в Вольмаре (Валмиере) и выдан вассалу царя принцу Магнусу, который передал его затем русским, царь решил проявить милость к своему пленнику. Иван IV уже заранее передал ему, «чтоб он не опасался ничево» и что «царское величество милость ему покажет, пожалует, к королю его отпустит». Такое поведение царя объясняется не только тем, что в это время царю изменил и был низложен Магнус, но, по-видимому, также тайными действиями самого Полубенского. Согласно ливонским источникам, командующий литовскими войсками в Ливонии Ходкевич знал о тайных переговорах Магнуса со Стефаном Баторием и известил об этом Полубенского, который заранее сообщил об измене Магнуса царю. В дневнике-донесении, написанном Полубенским через несколько лет после освобождения из плена, он явно умалчивает о целом ряде своих поступков. Бесспорно то, что, став русским пленником, Полубенский содействовал успехам Ивана Грозного, призывал ливонцев (в частности, жителей Триката) покориться царю (Ливонский поход царя Ивана Васильевича Грозного в 1577 и 1578 гг. // Военный журнал. 1853. № 6. С. 91–92). По словам Полубенского, 11–15 сентября 1577 г. царь сообщил ему, что он дарует ему жизнь и перешлет с ним письма (Донесение-дневник Полубенского. С. 136–137). Царь отправил с Полубенским послания Ходкевичу (Послания Ивана Грозного. М.; Л., 1951. С. 205–207), Стефану Баторию, Второе послание Курбскому.

[22] Семиградский (трансильванский) князь Стефан Баторий, избранный частью сейма на престол, короновался польской короной 1 мая 1576 г. Власть его была непрочной, так как основная часть магнатства не признавала его. Уже в августе 1576 г. Стефан отправил посланников к Ивану IV с мирными предложениями. Посланники были встречены холодно; впрочем, Стефану было предложено прислать «великих послов». К июлю 1577 г. послы эти еще не прибыли – этим, между прочим, Иван IV впоследствии оправдывал свое наступление на польскую Ливонию.

[23] Род князей Трубецких (или Трубчевских), окончательно перешедший на русскую службу в начале XVI в., вел свое происхождение от князя Дмитрия Ольгердовича Брянского-Трубчевского, участника Куликовской битвы (на стороне Дмитрия Донского); перечисляя предков Тимофея Трубецкого, Грозный демонстрировал древность его рода по сравнению с родом Полубенских. 9 июля 1577 г. Трубецкой был направлен царем из Пскова «наперед себя» «воевать немецкие земли»; Трубецкому было дано для передачи комментируемое послание Полубенскому.

[24] Троицкий собор – главный храм Пскова, по названию которого часто именовался сам город; Всеволод-Гавриил Мстиславич (первая половина XII в.) – князь, изгнанный из Новгорода и ставший первым князем Пскова; в дальнейшем почитался как местный герой. Канонизирован русской православной церковью. Выражение «двора нашего из боярские державы», очевидно, означает сравнительно скромный ранг Пскова в системе владений царя.

Второе послание Ивана Грозного Курбскому (1577)

Такая грамота послана государем также из Владимирца к князю Андрею Курбскому с князем Александром Полубенским[1]

Божьей [следует перечисление атрибутов] милостью так пишем мы, великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси [следует полный титул] бывшему нашему боярину и воеводе князю Андрею Михайловичу Курбскому.

Со смирением напоминаю тебе, о князь: посмотри, как к нашим согрешениям и особенно к моему беззаконию, превзошедшему беззакония Манассии[2], хотя я не отступил от веры, снисходительно Божье величество в ожидании моего покаяния. И не сомневаюсь в милосердии Создателя, которое принесет мне спасение, ибо говорит Бог в святом Евангелии, что больше радуется об одном раскаявшемся грешнике, чем о девяноста девяти праведниках; то же говорится и в притче об овцах и драхмах[3]. Ибо если и многочисленнее песка морского беззакония мои, все же надеюсь на милость благоутробия Божьего: может Господь в море своей милости потопить беззакония мои. Вот и теперь Господь помиловал меня, грешника, блудника и мучителя, и животворящим своим крестом низложил Амалика и Максентия[4]. А наступающей крестоносной хоругви никакая военная хитрость не нужна, что знает не только Русь, но и немцы, и литовцы, и татары, и многие народы. Сам спроси у них и узнаешь, я же не хочу перечислять себе эти победы, ибо не мои они, а Божьи. Тебе же напомню лишь кое-что из многого, ибо на укоризны, которые ты писал ко мне, я уже со всей истиной ответил; теперь же напомню немногое из многого. Вспомни сказанное в книге Иова[5]: «Обошел землю и иду по вселенной»; так и вы с попом Сильвестром и Алексеем Адашевым и со всеми своими родичами хотели видеть под ногами своими всю Русскую землю, но Бог дает власть тому, кому захочет.

Писал ты, что я растлен разумом[6], как не встретишь и у неверных. Я же ставлю тебя самого судьею между мной и тобой: вы ли растленны разумом или я, который хотел над вами господствовать, а вы не хотели быть под моею властью, и я за то разгневался на вас? Или растленны вы, которые не только не захотели повиноваться мне и слушаться меня, но сами мною владели, захватили мою власть и правили как хотели, а меня устранили от власти: на словах я был государь, а на деле ничем не владел. Сколько напастей я от вас перенес, сколько оскорблений, сколько обид и упреков! И за что? В чем была моя вина перед вами с самого начала? Кого и чем я оскорбил? Это ли моя вина, что полтораста детей Прозоровского вам были дороже моего сына Федора? Вспомни и рассуди: как оскорбительно для меня вы разбирали дело Сицкого с Прозоровским и допрашивали, словно злодея! Неужели эта земля вам была дороже наших жизней? И что такое сами Прозоровские рядом с нами?