Иштван Рат-Вег - Комедия книги

«Learning hath gained most by those books by wich the printers have lost».[249]

Подходит время, когда жизненный ассортимент книготорговца истощается и Смерть отказывается выдавать товар под вексель. Говорят, что Бенджамин Франклин об эпитафии на своем надгробии позаботился заранее. Вот этот столь часто цитируемый текст:

БЕНДЖАМИН ФРАНКЛИН,

ИЗДАТЕЛЬ ПОДОБНО ПЕРЕПЛЕТУ СТАРОЙ КНИГИ,

ЛИШЕННОЙ СВОЕГО СОДЕРЖАНИЯ,

ЗАГЛАВИЯ И ПОЗОЛОТЫ,

ПОКОИТСЯ ЗДЕСЬ ЕГО ТЕЛО

НА РАДОСТЬ ЧЕРВЯМ.

НО САМО ПРОИЗВЕДЕНИЕ НЕ ПРОПАЛО,

ИБО, СИЛЬНОЕ ВЕРОЙ, ОНО ВНОВЬ ВОЗРОДИТСЯ

В НОВОМ,

ЛУЧШЕМ ИЗДАНИИ,

ПРОВЕРЕННОМ И ИСПРАВЛЕННОМ

АВТОРОМ.

На надгробие Франклина этот текст не попал. На его могиле в Филадельфии, где он покоится вместе с женой, лежит простая каменная плита, и на ней всего лишь:

BENJAMIN

AND FRANKLIN DEBORAH

1790.

Шутка Франклина не оригинальна. Множество вариаций такого сравнения ходило по миру задолго до Франклина. Бостонский издатель Джон Фостер в 1661 году так увековечил память о себе на собственном надгробии:

Тело, некогда полное жизни, сброшено в корзину, как старый календарь.

Но неактуально оно только сейчас, еще будет в нем жизнь.

Этот прах в день воскресения вновь будет издан, без опечаток и краше.

Бог, автор великий, сделает это, повелев: Imprimatur.[250]

Отрывок из эпитафии лондонского книготорговца Джейкоба Тонсона (умер в 1736):

Замедли шаг, взглянув на эти плиты:Покоится здесь книжник знаменитый,В тираж отдавший жизни сочиненье, —Ты видишь пред собою оглавленье.Хотя тираж и канул весь в могилу,Он твердо верил: есть такая сила,Которая родит своим дыханьемРасширенное новое изданье.

А на могиле лондонского книгопечатника Джона Хьюма в 1829 году высекли такую надпись:

БРЕННЫЕ ОСТАНКИ ДЖОНА ХЬЮМАПОКОЯТСЯ ЗДЕСЬ,ПОДОБНО СНОСИВШЕЙСЯ ЛИТЕРЕВ ОЖИДАНИИ СРОКА,КОГДА В ГОРНИЛЕ СТРАШНОГО СУДАВНОВЬ ОТОЛЬЮТ ЕЕ И ВОССТАНОВЯТВ НАБОРНОЙ КАССЕ ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ.

Чтобы не кончать за упокой, вспомним Джона Дантона, который прославился тем, что написал историю своей жизни. У него был счастливый, очень счастливый, но очень короткий брак: молодая жена его рано скончалась. Дантон недолго ходил в трауре и через полгода женился вновь. И чтобы обосновать столь скорое утешение, он пишет в своей книге: «Я поменял только лицо, женские добродетели в моем домашнем круге те же. Моя вторая жена — не что иное, как первая, но лишь в новом издании, исправленном и расширенном, и я бы сказал: заново переплетенном». Редко услышишь более откровенное мужское признание. Любитель книги ценит именно первое издание, в каком бы состоянии оно ни находилось. Но библиофильский подход в других областях его жизни, видимо, не действует.

14. СЛОВАРЬ ДРАГОЦЕННОГО ЯЗЫКА И ГЕОГРАФИЯ ИЗЯЩНОСТЕЙ

Время действия — XVII столетие. Место действия — дворец маркиза де Рамбуйе.

Здесь, в знаменитом голубом салоне госпожи де Рамбуйе, собирались поболтать драгоценные парижские дамы; здесь они высиживали драгоценные законы об отношениях между мужчинами и женщинами. По этим законам, женщина всегда на пьедестале, и мужчина может смотреть на нее только снизу вверх. Взгляд снизу вверх следует понимать не как непристойное запускание глаз под юбку, подобное тому, какое мы видим на картине Фрагонара «Качели», а как свободное от всех земных страстей мечтательное и набожно-очарованное созерцание высшего существа. Женщина вправе требовать от мужчины почитания, обожания и служения. В награду мужчине может быть обещана дружба и нежное отношение. Но не больше. Чистые, как ангелы, драгоценные дамы, правда, вынуждены порою этими принципами по отношению к мужчинам пренебречь, но это не значит, что обожатели драгоценных дам могут даже подумать о том, чтобы воспользоваться открывшимися при этом греховными возможностями. Необходимо, словом, удовлетворяться исключительно воздушной, бескровной и бестелесной любовной игрой.

Нежные, как лепестки роз, уста этих высших существ не могли, конечно же, раскрыться для грубой, повседневной речи. И для собственного употребления они вывели особенный язык, в котором выражения и слова, осужденные как вульгарные, были заменены на более тонкие и изящные. Скопившуюся «драгоценную» лексику издал один из посетителей салона, писатель Антуан Бодо Сомэз в «Le grand dictionnaire des Pretieuses»,[251] вышедшем в Париже в 1660 году. Этот странный словарь содержит в алфавитном порядке словарный набор голубого салона, который иначе, чем белибердой, не назовешь. Здравым умом трудно постичь, почему им не годилось слово «окно» и почему его надо было окрестить «дверью стены», причем слово «дверь» тоже было в свою очередь выброшено за окно, а водворен на его место «верный страж».

У драгоценных дам не было ни глаз, ни ушей, ни зубов, ни рук, ни ног. Глаз как «зеркало души» еще пережил прошедшие с тех пор времена, пристроившись в языке нашей эпохи как общее место, но почему «зеркало» в свою очередь сослано и перетолковано как «советник грации», понять трудно. «Нос» фигурирует в словаре как «врата величавого», причем надо знать, что «величавый» означает «ум, мозг». «Зубы» — «меблировка уст».

«Рука» — «прекрасный двигатель». Ладно. Но кому пришло в голову назвать «ноги» «милыми страдальцами»? Потому что они должны носить тело? Ведь меблировка была не только у уст, но и в салонах, и если дама уставала, она могла сесть на стул, то есть — пардон — на «приспособление для беседы». И чем она садилась? Почему эта часть тела получила название «нижнего лукавого»?[252] Ведь она тем и знаменита, что заявляет о себе довольно откровенно. И все-таки не совсем подходил драгоценный язык к теории платонической любви, потому что груди получили название «подушечки любви». А, может, они только ими и были? Значительно понятнее вздох замужней женщины в начале беременности: «Чувствую стук дозволенной любви» (но при этом почему стук в начале беременности?). Метафорический перенос приводит на память слово «дверь», а выражение «стучать в дверь», кстати говоря, очень грубое. Правильнее: «заставить говорить немого».

Но хватит критиканствовать. Последуем-ка лучше за словарем Бодо Сомэза без всяких комментариев:

Ночь — богиня теней.

Луна — факел ночи.

Звезды — родители удачи и склонностей.

Свеча — восполнение дня, горение.

Бумага — немой толкователь сердец.

Книги — немые мастера.

Книготорговля — усыпальница живых и мертвых.

Поэт — младенец, кормящийся грудью муз.

Романы — приятная ложь, глупость мудрецов.

Пьеса — глашатай грехов и добродетелей.

Музыка — рай слуха.

Эхо — невидимый собеседник.

Слезы — дочери боли.

Врач — внебрачный сын Гиппократа (!).

Словарь служит вместе с тем и кладезем образцов драгоценной беседы. Несколько примеров будет достаточно, а то читателем овладеет «великий пост развлечения», т. е. скука.

Я очень люблю остроумных людей:

К остроумным людям испытываю страстную нежность.

Вы говорите очень длинно:

Кажется, что во время беседы вы только и делаете, что роняете капельки мыслей.

Эти слова очень грубы:

Чувствительный слух страдает при звуке этих слов.

Эта мадемуазель очень остроумна:

Эта мадемуазель не что иное, как экстракт человеческого духа.

От этой мадемуазели можно добиться, чего хочешь:

У этой мадемуазели приятные добродетели.

Мадемуазель начинает стареть:

Снег лица мадемуазели начинает таять.

Ваша собака здесь нагадила:

Ваша собака вела себя преувеличенно.

Покончим с драгоценным языком и перейдем к географии драгоценностей.

Им была знаменитая Carte du Tendre, или Карта Страны Нежности, приложенная к роману мадемуазель Скюдери «Клелия. Римская история».

Согласно драгоценной Скюдери, нежность проистекает из трех различных причин, а именно: склонности, почитания, признательности. В стране имеется, соответственно, три города Нежности, которые расположены на берегах трех различных рек и название которых уточняется по названиям этих рек:[253] Нежность-на-Склонности, Нежность-на-Почитании и Нежностъ-на-Признательности.[254]