Иштван Рат-Вег - Комедия книги

Гак-м-ыгак. Шутка, баловство. По-немецки — Schna-bernack.

И т. д., и т. п.

У всех этих обезьяньих словарей одна беда. Напрасно мы будем учить слова: обезьян-то, может, мы и поймем, но не поймут нас они. Верно говорит Пьеркен де Жамблу: если бы Вергилий воскрес и услышал латинский текст «Энеиды» в исполнении француза или англичанина, он не понял бы ни слова. Потому остается лишь пожелать, чтобы со временем обезьяний язык стал языком разговорным.

13. РАДОСТИ И ПЕЧАЛИ КНИГОТОРГОВЦА

Давно, в те времена, когда книготорговец объединял в одном лице и издателя и печатника, литературный воз приходилось ему тянуть вместе с писателем. Рядом с писателем он остался и тогда, когда отдельно появился печатник, а место на козлах занял издатель…

Страшнее всех армий мира маленькие оловянные солдатики, которые, выстроившись в боевые порядки, всегда готовы к истреблению живой человеческой мысли. И тот, кому случалось с ними сталкиваться, старался, если мог, не дав им выстроиться к бою, разбить их упреждающим ударом. Цензура прежних времен мало того, что требовала присылать ей все рукописи до тиражирования, но беспощадно наказывала всех, кто пытался произвести на свет сочинение, приговоренное к смерти в материнском чреве.

Однако ни предварительная цензура, ни последующая расправа должного устрашения не оказали. Нужны были дополнительные меры: держать под неусыпным надзором повивальных бабок литературы. Типографию и книжную лавку могли ставить только исключительно благонадежные лица, имеющие специальное на то разрешение. И число их строго ограничивалось.

В 1585 году, кроме Лондона, Звездная палата разрешила организовать по одной типографии и книжной лавке только в Оксфорде и Кембридже, и те — только на определенных улицах. В Париже для них было указано место лишь в непосредственной близости от университета. В Лондоне книжные лавки располагались на Патерностер-Роу, которая и поныне является традиционной книжной улицей. Название свое улица получила от молитвенников, продававшихся в лавках, но, возможно, что Патерностер — образное именование читателя-покупателя, благодаря которому книготорговец мог существовать и на которого молился. Но эти мероприятия казались недостаточными.

Английский указ возбранял ставить торговлю книгами в темных и глухих местах города. Печатать и торговать следовало только на глазах у всех, под надзором общественности, так сказать. Типографии и лавки время от времени тщательно обыскивали всевозможные контрольные комиссии. Тот, кто обыску противился или у кого находили запрещенную литературу, прямехонько отправлялся в тюрьму; а отсидевший срок права на книгопечатание и книготорговлю никогда уже более не получал, разве что мог, как исключение, служить рабочим, подмастерьем или помощником.

В эпоху Реформации лейпцигский магистрат назначил двух советников, которые каждую неделю наносили визиты во все типографии славного немецкого города. Берлинская «Vossische Zeitung» в № 27 от 1727 года сообщает, что в Париже, ввиду невозможности прекратить публикацию запрещенных книг, несмотря на самые строгие меры, правительство объявило, что те печатники, которые донесут на своих хозяев, издающих нелегальщину, получат в награду патент и типографию

Надзор велся и за переплетчиками. Известно распоряжение цюрихского магистрата от 1698 года, которое всем переплетчикам, обнаружившим среди книг, полученных ими, подозрительную литературу, строжайше предписывает немедленно известить об этом магистрат. Верности ради делались обыски и в переплетных мастерских. Все эти драконовские меры не могли, однако, заставить печатника-книготорговца стать иудой и отойти от соратничества с писателем. И вряд ли объяснишь такую верность одной только материальной выгодой. Должны были быть, были и другие узы: книгопечатник-книготорговец разделял и идейные взгляды писателя.

Расправлялись беспощадно. Лишение патента, конфискация имущества, ссылка считались наказаниями легкими. Кнут власть имущих мог стегать и больнее. Не подумайте, что кнут — метафора. В Париже провинившегося книготорговца привязывали к задку телеги и так тащили через весь город, что есть силы избивая на каждом шагу плетью. В Англии же был ему уготован позорный столб.

Надо знать, как выглядел английский позорный столб тех времен. Не просто столб, как, например, в Венгрии, а нечто вроде комбинации позорного столба и колодки. На помосте в рост человека возвышалась свая, на которой крепилась колодка из двух смыкающихся встык досок. На стыке досок имелось три отверстия: одно побольше для головы и два поменьше — для рук. Осужденный клал на нижнюю доску шею и запястья рук, которые сверху, как замком, зажимались второй доской, и в таком мучительном и унизительном положении осужденному приходилось терпеть измывательства толпы. Несчастный выносил не только оскорбления, но и жестокие побои: в голову ему метили тухлыми яйцами, комками грязи и, конечно же, камнями, — жизнь его была в опасности. Судебные протоколы свидетельствуют, что в 1731, 1756, 1763 и 1786 годах немало несчастных, приговоренных к позорному столбу, пали жертвой озверевшей толпы — были убиты камнями.

В 1765 году в колодку позорного столба попал лондонский книготорговец Уильяме. Но двухчасовое позорище стало для него триумфом. Толпа заклеймила приговор как несправедливый и встала на сторону приговоренного. Какие камни?! — голову и руки его та же толпа увенчала лаврами и устроила сбор средств в его пользу. Когда же два часа истекли и осужденный был освобожден из колодки, путь его к дому превратился в триумфальное шествие, в конце коего был ему передан весьма ощутимый плод людского воодушевления — пожертвованные для него двести фунтов.

Но великодушие толпы подобно майскому ветерку. Позорный столб судьба уготовала и лондонскому книготорговцу по имени Бенджамин Хэррис. Сброд ротозеев, как водится, не разбираясь принялся швырять камни. И тут случилось необычайное. На помосте появилась жена осужденного и своим телом закрыла мужа. Героическая женщина приняла на себя несколько ударов. Толпа устыдилась и прекратила бесчинства. По английскому уголовному кодексу, приказные исполнители не имели права вмешиваться в дело. В приговоре не было сказано, что швыряние камней запрещено, равно как и то, что супруге осужденного нельзя заслонить собою мужа. После этого события супруги эмигрировали в Америку, где судьба вознаградила их: они нажили хорошее состояние; а когда времена изменились, они вернулись в Лондон и встречены были с почетом.

В 1579 году готовилось важное событие: английская королева Елизавета собиралась замуж за католика герцога Франсуа Анжуйского, младшего брата французского короля. Английскому протестантскому общественному мнению пришелся этот матримониальный план не по вкусу. А некий Джон Стабс, адвокат, выразил свое неудовольствие и в печати, но с критикой явно переборщил. Писал, например, что брак этот будет богохульством: Дщерь Господня готовит союз с Отродьем Вельзевула! возможно ли такое?! Так свободно высказываться о матримониальных планах их величеств в те времена было нельзя. Дщерь Господня поставила перед судом и автора и книготорговца. И обоих приговорили к отсечению правой руки. За памфлет наказание поистине чудовищное! Но хоть в живых остались. Потому что порою приходилось расплачиваться и жизнью.

В 1694 году неизвестно кто распространил в Париже издевательское сочинение под названием «Ombre de M. Scarron»,[241] и направлено оно было против короля. В книге имелся и рисунок: четыре женщины заковывают короля в цепи. Подпись: Лавальер, Фонтань, Монтеспан и Ментнон — т. е. четыре любовницы короля. Полиция в истерике бросилась ловить преступников. Арестовали одного помощника печатника и одного подмастерья переплетчика. Оба были подвергнуты насильственному дознанию, и так как, несмотря на пытки, имени автора они не назвали — то ли потому, что остались верны ему, то ли потому, что попросту его не знали, — обоих повесили. Двух книготорговцев приговорили к каторге. Один помощник книготорговца уже стоял на эшафоте, но высочайшим соизволением был помилован — говорят, он приходился родственником королевскому исповеднику, и тот вымолил у монарха прощение. Два подозреваемых печатника сбежали, и их заочно приговорили к вечной ссылке; третий умер в тюрьме.

Во времена короля Якова II (1430–1460) самое ужасное из всех известных наказаний за книгопечатание понес лондонский печатник по имени Троган. У несчастного обнаружили оттиски прелестных писем против короля. Его подвесили за предплечья, взрезали живот, выпустили внутренности — он еще жил, после чего отрубили голову…

В городе Браунау, что на реке Инн в Австрии, стоит бронзовый памятник нюрнбергскому книготорговцу Иоганну Филиппу Пальму. Память об этом удивительном человеке — соперница металла, имя его навеки внесено в списки патриотов и мучеников немецкой свободы. Иоганн Филипп Пальм родился 18 декабря 1766 года в Шорндорфе[242] и умер (расстрелян) в Браунау на Инне 26 августа 1806 года.