Слово атамана Арапова - Александр Владимирович Чиненков

как Степку? Стоп, а любит ли она еще Степку?.. Девушка вспомнила того, кого запретила себе вспоминать, и почувствовала такую острую и мучительную боль, что вскочила и выбежала из землянки на улицу и стала быстро ходить взад и вперед. Нет, нет! Она не хотела любить Никифора.

Она презирала его. Жалкий, ничтожный изгой! Братоубийца! Но… но Нюра его любила. Вопреки всему вспоминала проведенные с Никифором дни и то самозабвенное счастье, то ощущение наполненности жизни, которое дала пробудившаяся вдруг любовь к похитителю, ту необыкновенную удивительную музыку, которая лилась на нее с темного неба, которую проносил над нею ветер, которая звучала внутри ее. Разве такое чувство повторяется? Разве оно не единственное на всю жизнь, упоительное и неизбывное? Нет, она не хочет видеть Степку. Если бы довелось с ним встретиться, не сделала бы и шагу навстречу ему. Он в прошлом, вычеркнут раз и навсегда.

Нюра вновь вспомнила об ускакавшем на охоту Никифоре. Она долго смотрела в ночное небо, прижав ладони к щекам и покачиваясь от волнения. Он не был красив, Никифор. Бородатое, измученное невзгодами лицо. Но его глаза! Пламенные, лучистые, внимательные, наблюдающие, умные, удалые. Глядя в них, Нюра не видела свирепой, грубой внешности.

Может ли смерть или что-то другое разлучить их навсегда?

Девушка не могла перенести даже мысли о том, что хоть когда-нибудь останется без Никифора.

Что же это? Любовь? Нет, она знала, что это не любовь. Есть чувство сильнее и глубже любви – более цельное, более чистое, более человечное? Нюра не хотела от этого человека ничего, кроме одного – чтобы он жил. Чтобы он был. Будет он – и не надо ни любви, ни песни, звучащей с неба; она сядет с ним рядом и приложит ладони к его горячему лбу и будет слушать его неровную, быструю, немного путанную речь.

Нюра вернулась в землянку и легла на свое место рядом с Марьей. Сон так и не шел. Изредка девушка поворачивала голову, шевелила руками. Марья не выдержала, встала на колени, уставясь заплаканными глазами на лампадку.

Время от времени она бросала полный муки и боли взгляд на Нюру и гладила ее по голове. Вдруг Марья принялась корить себя:

– Где ж ты есть, моя глупа голова? Што за хворь овладела моим дитя? О Богородица, пошли свово ангелочка, простому смертному не под силу излечить боль душевну. Токо б Нюра поправилась. Токо б поправилась доченька моя!

– Мама, все хорошо! – прошептала девушка, прикрыв глаза.

– Што ты казала, милая?

– Не хвораю я, мама!

– Нет, нет… Зрю, не в себе ты, – отчаянно замахала руками Марья.

– Мож, и хвораю, токо сама не знаю чем. И плохо, и хорошо! Што-то деется со мной непонятное! Сжимат горло обручем стальным, а коснусь чего-нибудь – стынет кровь! Голова огнем пылат – вота пощупай: сердце рвется вона из груди. А закрою очи, ах, мама дорогая, сразу становится лехко, приятно, кабы мя ангелы Божьи в колыбели баюкают, спокойно течет в жилах теплая кровушка, спокойно, лехко, неторопливо бьется сердце, а чуть задремлю, улыбатся чье-то ласково лицо.

Девушка порывисто обхватила шею Марьи и пролила поток горячих слез на грудь женщины.

– Да поможет мне Бог, мама! Я с ума схожу!

Марья онемела. Крупные слезы покатились по ее морщинистому лицу. Она погладила Нюру дрожащей рукой и поцеловала ее в лоб.

– Успокойся, дитя, энто горячка. Да, горячка, кажный из нас переживат ее хотя бы раз в жизни – любов энто, дитя мое. Но пошто сердечко твое склонно к душегубу? Он же похитил тебя из дома отчего, опорочил, осрамил и…

– Тсс. – Девушка встрепенулась и пугливо посмотрела на топчан, на котором громко храпел Гавриил. – Мама, я ж токо те все рассказала о себе и Никифоре. Ты ж перед иконой поклялась, што никому о том не скажешь.

– Поклялась, верно, а теперя вот жалею, што поклялась! – прохрипела возбужденно Марья и тоже покосилась в сторону храпящего супруга. – Он же душегуб. Он же брата свово единокровного, как басурманина, зарубил? Аль забыла, доча? И не место ему средь нас, идолу каянному!

– Не таков он! – неожиданно для Марьи и для себя самой возразила Нюра и испугалась собственных слов. – Его бес попутал!

– Хто, гришь? Бес? – Женщина нервно хмыкнула и, отвернувшись к чадящей лампадке, перекрестилась: – Он сам есть бес, тать и безбожник! И тебя он завлекает чарами антихриста! А ешо он…

Гавриил перестал храпеть и тяжело повернулся на своей лежанке, чем заставил Марью замолчать и затаиться. После того как он сменил позу, густой храп дал сигнал к продолжению разговора.

– Не говорила вон те, а надо бы. – Марья тяжело вздохнула, словно собираясь высказать что-то заветное или запретное, помолчала и затем выдохнула: – Сынок мой Тишка давно по те сохнет и вздыхат.

– По мне? – удивилась Нюра.

– А то по кому же. Ты одна средь нас дивно пригожа, эвон ангел с небес!

– Мама! – удивленно воскликнула девушка, и слезы затуманили ее глаза.

– Этово ешо недоставало! – растерявшись, сказала Марья и даже отодвинулась: она почему-то испугалась реакции Нюры на свои слова. – Неушто он непригож? Аль горбом обезображен иль телом немощен?

– Нет, нет! – испуганно возразила девушка и поспешно вытерла глаза. – Не серчай, мама. Я хочу с тобой поговорить наедине, но мне стыдно, я не знаю, с чего начать.

– Те стыдно, ты не знашь, с чего начать? А мож, прочтешь молитву на сон грядущий и заснешь?

– Нет, нет! Я хотела кое об чем тебя обспросить. Как ты думашь… как ты считашь?

– Ну?

– Никифор – хороший воин?

– Хорош, о том разговору нет, – нехотя ответила Марья.

– Я хотела спросить: а такой ли Тимоха храбрый, честный, правдивый, добрый?

– Ну, я не знаю, как энто сказать. – Женщина явно была в затруднении. – Он же сын мой, Нюра!

– Достоин ли он меня и лучше ли Никифора? – смело закончила интересующий ее вопрос девушка.

– Ого, Нюра?! – удивилась Марья. – Я и не ведала, што ты эдак горда.

– Я не горда, – перебила ее девушка, – я спросила токо, достоин ли мя Тимофей боле Никифора?

– Тимка возрос у мя на энтих вота руках, и он единственный оставленный нам Хосподом живым в отличие от многих умерших во младенчестве ево старших братьев и сестер. Он красив, статен, силен и набожен. Аль ты в энтом сумлеваешся?

– Нет, Боже упаси! Но я ешо не успела узнать его ближе, як каянного Никифора.

– Так лучше. Совсем нехорошо, ежели молодуха узнат поближе мужика до венца.

– Даже тады, кады того мужика в мужья