Пол Догерти - Тёмный рыцарь

— Защиты от чего? — стал допытываться де Пейн. — В чем дело, Парменио? — Он наклонился, вплотную приблизив свое лицо к лицу генуэзца. — Что заставляет тебя заниматься всем этим с таким упорством, забывая обо всем остальном? Ты оказался в чужой стране, совсем незнакомой. И, словно гончая, рвешься вперед, ничто не может сбить тебя со следа.

— А разве ты не таков?

— Я рыцарь Храма, и это дело касается только моего ордена. Ты же генуэзец, твой дом далеко-далеко отсюда. Отчего же ты так хлопочешь? Отчего не хочешь вернуться домой?

Парменио пропустил все его вопросы мимо ушей и указал рукой на свисающий с дерева гроб.

— Вот это был дьявол! Он, бывало, посылал ночью лазутчиков разведать, где живут богачи. Потом бросал этих богачей в свои подземелья и требовал немалый выкуп. Он отправил своих разбойников ночью на лодке по топким болотам и овладел Рамсейским монастырем; монахи, только что пропевшие раннюю заутреню и прилегшие снова вздремнуть, были захвачены врасплох. Он выгнал их из келий и разместил в монастыре своих воинов. Захватил монастырскую казну, святые реликвии и богатые ризы. Потом превратил монастырь в крепость.

— Но другие поступали точно так же.

— Старик Мандевиль делал и кое-что похуже, — возразил Парменио. — Он превращал церкви Христовы в разбойничьи логова, в святилищах Господа нашего устраивал сатанинские вертепы. К нему стекались самые отпетые чернокнижники и ведьмы, кровопийцы и дьяволопоклонники. Они творили такие ужасающие мерзости, что даже стены церквей начинали сочиться кровавыми слезами.

— Эти дети Сатаны совершали убийства? — спросил де Пейн.

— Еще какие! Они хватали невинных людей, и тех больше уж никто никогда не видел. А жители, прятавшиеся неподалеку, на болотах, слышали вопли, от которых кровь стыла в жилах.

— Ты, кажется, очень хорошо знаком со всеми их деяниями, — заметил де Пейн. — Но давай возвратимся к моим вопросам, на которые ты так и не ответил. Что заставляет тебя оставаться здесь, Парменио? В той триполийской церкви ты возник, как ангел мщения. И с тех пор, подобно голодному мастиффу, неизменно идешь по нашим следам. Ни битвы, ни голод, ни жажда, ни полное опасностей путешествие — ничто тебя не устрашило. Отчего бы это?

— Как и тебе, Эдмунд, — не задумываясь, ответил Парменио, — мне дали важное поручение. И я его выполню.

Де Пейну хотелось забросать его вопросами, однако он вспомнил, как генуэзец заботился о нем в Аскалоне.

— Как бы то ни было, — Парменио увлек Эдмунда дальше по дорожке, — пришел некто и желает видеть тебя. Сказал, что будет говорить лишь с рыцарем-тамплиером.

— А где Майель?

— Куда-то отправился по поручению Беррингтона, — в голосе Парменио прозвучала насмешка. — И упреждая твой вопрос, сразу скажу, что наш достойный магистр и прекрасная Изабелла снова обедают в Вестминстере. Наш король покорен ими. — Он усмехнулся. — В особенности прелестями la belle dame.[110] Ах! — притворно вздохнул он. — На какие только печали и горести обречены вдовцы, верно, Эдмунд? — Он резко развернулся на каблуках и повёл де Пейна назад, на орденское подворье. По выложенному каменными плитами коридору они прошли мимо бесконечных келий, подошли к холлу, здесь Парменио на минуту остановился.

— Да, кстати, — прошептал он, обернувшись через плечо, — она снова здесь, твоя тайная обожательница.

Де Пейн в бессильном раздражении закрыл глаза. Последние несколько дней у главных ворот подворья постоянно видели молодую женщину. Привратники утверждали, что она куртизанка, из очень дорогих. В этот раз она подошла к Парменио и попросила свидания с де Пейном.

— Так что? — спросил генуэзец.

Де Пейн открыл глаза.

— Понимаешь, — Парменио улыбнулся, — она не хочет говорить ни с кем из тамплиеров, только с тобой!

— Придется ей обождать. А это кто такой?

Человек, ожидавший его в холле, при их появлении поднялся. Де Пейн жестом велел двум орденским сержантам отойти подальше.

— Слушаю, — сказал он.

Незнакомец был совсем молодым человеком с открытым честным лицом. Он был гладко выбрит, одет в чистую темно-зеленую рубаху до колен и коричневые штаны в обтяжку, заправленные в мягкие начищенные сапоги. На плечах — плащ с капюшоном, который был сейчас сдвинут и открывал песочного цвета волосы.

— Я говорю на норманнском французском, — голос у незнакомца был тихий, а манера речи выдавала человека образованного. — Служу писарем в лондонской ратуше, зовут меня Мартин Фицосберт. — Он облизнул пересохшие губы и показал запачканные чернилами пальцы.

— И что же нужно тебе, писарь?

— Хочу получить награду за живого Генри Уокина, хотя бы часть награды.

— Что?

— Послушай, — быстро заговорил Фицосберт, — всему городу известен королевский указ. Я служу в ратуше. Помогаю переписывать распоряжения о публичном розыске преступников, это случается довольно часто. — Он развел руками. — Мы, писари, сразу чуем, на чем можно быстро разбогатеть. У палат шерифа толпятся ловцы удачи и профессиональные охотники на воров. Они вращаются в тех же гнусных кругах, что и их добыча: среди бродяг, закоренелых попрошаек, всевозможных мошенников, разбойников, церковных татей, ночных грабителей и прочих тёмных личностей. — Он перевел дух. — Лучший в Лондоне охотник на воров — Мортеваль-валлиец. Сегодня после заутрени он пришел в канцелярию суда. Говорит, что ему что-то известно о Радиксе Маллоруме.

— О чем? — едва не рассмеялся де Пейн. — О Корне Зла?

— Так прозвали известного колдуна, продавца разных зелий и снадобий, — объяснил Фицосберт. — Тот не скрывает, что принадлежит к нескольким ковенам сразу, якшается с ведьмами и тому подобной нечистью. Мортеваль уверен, что Радикс знает, где обретается Уокин и его сообщники.

— Отчего же он так уверен? — резко спросил Парменио.

— Да потому что Радиксу все известно о такого рода делах.

— Тогда почему он не может схватить его и доставить сюда?

— Ах, господин, он так и сделает, — губы Фицосберта тронула легкая улыбка, — да только прежде он решил проследить за Радиксом. Слоняется вокруг одного трактира, «Свет во тьме», в трущобах близ Куинсхайта[111] — там вечно полно всяких злодеев и разбойников. Мортеваль предполагает, что сегодня, как прочитают в церквах «Богородицу», Радикс должен встретиться с каким-то важным лицом, поскольку снял себе в трактире верхнюю комнату, да и на кухне там прямо суета. Поэтому-то Мортеваль и думает, что если мы туда заявимся, то можем накрыть этого Уокина и его шайку. Сам Мортеваль хочет лишь приличную часть награды, как и я. — Фицосберт закончил, но де Пейн поднял руку, и он быстро сказал: — Нет, в одиночку я туда не сунусь.

— Конечно не сунешься, — согласился с ним Парменио.

— Разве если с вашими двумя сержантами, — Фицосберт указал на них рукой.

Де Пейн бросил взгляд на Парменио, тот утвердительно кивнул. Рыцарь поспешил в свою келью. Надел хауберк из стальных колец, сверху набросил темный плащ, который скрывал также перевязь с мечом и кинжалом.

Вскоре он, напутствуемый Парменио, вместе с двумя сержантами прошел вслед за Фицосбертом через большие двойные ворота орденского подворья и оказался в лабиринте улиц и переулков, спускающихся к реке. Де Пейну еще не доводилось прогуливаться по Лондону. Беррингтон после нападения в лесу предупредил Эдмунда, что ему следует быть осмотрительнее. Однако те узенькие улочки и щели переулков, по которым они сейчас пробирались, таили не меньше опасностей, чем любая уединенная тропинка в лесу. Под ногами были сплошные ямы и выбоины. По середине улочек тянулись узкие сточные канавы, забитые дымящимися нечистотами. Головами путники едва не задевали свисающие с фасадов домов ярко размалеванные вывески, а слева и справа беспрестанно стучали открывающиеся и закрывающиеся двери и ставни. Зловоние помоек и навозных куч напоминало Иерусалим, а шум и возгласы, раздававшиеся вокруг, не уступали гомону базаров Святого града. Что отличало Лондон от Иерусалима, так это отсутствие красок. Ветер понемногу свежел, прохожие поплотнее кутались в темные плащи, надвигали пониже капюшоны. Крыши, крытые камышом, соломой или дранкой, еще не просохли от недавнего дождя; с них на бревенчатые стены верхних этажей стекали капли, отчего набухали деревянные ставни и ржавели железные петли. Под этой капелью бесцельно бродили куры, гуси, козы и свиньи. Стаи собак в поисках скудной поживы рылись в кучах отбросов, сердито отгоняя тощих рыжих кошек с янтарными глазами и загораживая дорогу телегам, верховым лошадям и вьючным осликам.

Фицосберт вел их мимо столиков, выставленных прямо перед домами; за столиками стояли торговцы, а их подручные носились вокруг, словно легион чертей. На тех же, кому невмоготу уже было бродить в толчее грязных улочек, хорошо наживались всевозможные харчевни, лавки пирожников, трактиры, где подавали вино, и пивные. Цепочки домов то и дело прерывались то провалами пустырей, где щипали чахлую траву худые коровы, то небольшой церквушкой с грязной папертью и узкими окошками; каждая из них отчаянно пыталась зазвать к себе прохожих звоном колокола или криками попа, надрывно читающего проповедь с выносного амвона.