Ласточка - Алексей Тимофеевич Черкасов

копытами. Я, конечно, не мог проехать по деревне без того, чтобы не почудить. Нравилось мне что-нибудь изображать такое, над чем хохотали бы не мальчишки, а взрослые. Меня так и звали – «клоун». Архимандрит позволял мне проделывать с ним некоторые фокусы.

Помню, как я надумал завершить путь ногами вверх.

По оглобле добрался до седелки и, ухватившись руками за сыромятную перетягу, стал на голову, раздвинул ноги. Номер мой сразу потянул. Хлопали створки окон, раздавались охи и ахи, бабы взвизгивали, мужики ругались, как и положено, а я тем временем проделывал разные фокусы. Мальчишки гужом валили за таратайкой. И вдруг на завалинке дома Скрипальщиковых я увидел ее! Не молнию, но ярче молнии! В белом-белом платье. Она хохотала. Если бы я мог, я бы ногами пихнул небо и опрокинул бы котел вместе с солнцем, только бы она хохотала, хохотала! Я не знал, кто она, откуда, надолго ли. Все это не имело значения. Она хохотала! Она заметила меня! Тут уж никакая сила не заставила бы перевернуться с головы на ноги. Я так и поехал под яр к Енисею. На ровной дороге я держался хорошо, а тут потерял равновесие и свалился на дугу, а потом через оглоблю и голову Архимандрита – наземь. Из губ и носа хлынула кровь.

Заехал на таратайке поглубже в воду, обмыл пригоршнями лицо, начерпал кадку воды, завязал ее холстиной, а кровь из губ и носа все еще текла. Оглядываясь, я видел, что на пригорке стоит она с мальчишками и смотрит в мою сторону. Ветер обжимал ее ноги белым платьем. И волосы ее раздувались. Они мне показались необыкновенными, золотыми. Таких волос я ни у кого не видел. И вся она в лучах солнца светилась, как перистое облако. Я посмотрел на себя. В отражении прозрачной воды мои жесткие черные космы торчали в разные стороны, и физиономия имела весьма приблизительное сходство с человеческой. Я готов был простоять в воде до рекостава, но Архимандрит сам потащил таратайку в гору. Нет, я не оглянулся на пригорок. Но видел ее, кажется, спиною, затылком, локтями. Потом от ребятишек узнал, что она племянница приехавшей новой учительницы и что будет жить с тетушкой в доме богатея Скрипальщикова.

Дома собирались на пашню жать рожь. Но какая тут может быть рожь, если я только что искупался в лучах солнца? И я, конечно, удрал. Спрятался куда-то, а потом, когда дедушка с матерью уехали на пашню, вернулся домой, сменил холщовую рубаху на сатиновую, а штаны надел суконные, в которых ходил в дербинскую школу прошлой зимой, и хотел было пойти к дому Скрипальщиковых, только вот ноги смущали. Броднишки ссохлись, сапожонки продырявились, ну а дедушкины бахилищи – не по ноге пришлись. Закатал штаны, погляделся в зеркало, пригладил торчащие вихры и отправился.

И чем ближе я подходил к дому Скрипальщиковых, тем сильнее стучало сердце.

Ее не было на завалинке.

Тихий, тихий переулок. Не знаю, почему меня понесло переулком, но я шел, шел, пока не уперся в берег Жулдета.

Здесь в старину было кладбище. Жулдет давно подмыл берег, и теперь местами торчали из отвесного яра рыжие гробы-колоды, в которых когда-то старообрядцы хоронили предков. Каждую весну в половодье, когда Жулдет подступал к яру, упорно подмывая крутой берег, земля гулко обрушивалась вместе с гробами.

Берегом я вышел к часовне, которая стояла возле обрыва. Ее восточный угол чуть наклонился над яром. Еще одно-два полноводья, и старообрядческая часовня рухнет, и тогда Жулдет унесет ее в Енисей, а там и до самого Ледовитого океана.

Старушонки каркали: часовню-де подмыло, потому что люди позабыли старую веру и приобщились к «анчихристовой никоновой щепоти».

Двери открыты. В глубине часовни тусклые старинные иконы, маленький алтарь, огрызки восковых свечей, два окошка в сторону Жулдета и – сырая прохлада.

Когда я заглянул в дверь, то увидел что-то белое. Сперва хотел бежать, но потом осмелился и подошел к порогу.

Белое двигалось.

И вдруг в пучке света я увидел девчоночью голову. Она? Не может быть! Мне стало до того жарко, что на лбу выступил пот. Хочу войти в часовню и боюсь. Аж зубы цокают. Мало ли чего ни говорили про часовню! И что там ночами подавал скорбный голос протопоп Аввакум, и Марфа-посадница орала благим матом, и черти там бесновались в зимнюю пору, и ведьмы устраивали шабаш.

Она остановилась в раме дверей. Ее белое платье светилось от солнца до того ярко, что больно было смотреть. Синие глаза. Синее неба, синее воды в Бездонном озере Покровского бора, где я однажды чуть не утонул. Шея высокая. Чуть вздернутый носик, белые зубы, упрямо вскинутый подбородок, и сама тоненькая. На щеках и переносье веснушки. Поблекшие, осенние, но еще не ушли совсем. Сперва она глядела удивленно, потом губы ее тронула улыбка.

– Это ты ехал на голове?

И голос! Я еще не слышал, чтобы так красиво, певуче выговаривались обыкновенные слова.

– Ты будешь клоуном, да? Парнишки говорят, что ты – клоун. Тебе нравится быть клоуном?

Молчу. Я вижу ее, вижу, вот что важно! Она все еще стоит в дверях. Батистовое платье со складочками. Полуботиночки, какие не сошьет ни один деревенский сапожник. Руки голые по локоть, кажутся медными.

– Ты немой, да?

Что я мог ответить? Собственные слова показались мне до того скудными, истоптанными, деревенскими, что я готов был провалиться до рыжих гробов, на которых стояла часовня. Не знаю, как у меня вышло, но я вдруг ни с того ни с сего начал читать наизусть «Братьев-разбойников»:

Не стая воронов слеталась

На груды тлеющих костей…

На ее пухлых губах растаяла улыбка, и глаза округлились и не мигали. Веснушки ярче выступили на переносье, а на щеках совсем исчезли: щеки залились таким густым румянцем, что только зубы сверкали. А я читал, читал – довольный, разгоряченный, неукротимый, воображающий, что и сам из той же шайки разбойников:

Зимой, бывало, в ночь глухую

Заложим тройку удалую…

И я мчусь, мчусь с разбойниками куда-то в соседние деревни – в Даурск, Езагаш, в Караул, в Дербино, Покровку, в Смоленку, и мы – рубим, рубим, грабим богатеев, а потом с гиком и свистом мчимся по какой-то улице и заезжаем в чей-то богатый дом:

Хозяйку громко вызываем.

Вошли – все даром: пьем, едим

И красных девушек ласкаем…

Она не смела перебить меня – разбойника. Стоит в дверях не шевелясь. А меня несет, несет, как ветром! Не зря же я