Темнотвари - Сьон Сигурдссон

в церковь, они дрожали как осиновые листы и не велели своим жёнам и детям выходить, чтоб действо этих еретиков не испортило их. Но в Стад, на прощание с примирителем – пастором Оулавом, приехали не все. Пока от кадила служившего мессу католика тянулся ароматный дымок, несколько мелких фермеров находились в бухте чуть ближе к устью фьорда и с энтузиазмом воровали мясо с полуобработанной китовой туши, которую баски держали там на взморье. Из-за этого мир кончился, и не осталось никого, кто сдержал бы преступников, кроме властей в Эгюре. Но сислюманн отмахнулся от жалоб капитанов на воровство, обозвал их «языческими враками», – ведь он намеревался нажиться на приезжих больше, чем ему удавалось до того. На следующую зиму Ари Магнуссон собирался просить руки Кристин, дочери хоуларского епископа Гвюдбранда, а чтоб быть женихом достойным её, ему было необходимо существенно увеличить свои богатства. Но его место оказалось менее доходным, чем он надеялся, а «китовая десятина», была хотя и весомой, а всё же недостаточной. И сейчас хозяин Эгюра запретил всю торговлю с китобоями, ссылаясь на тот же королевский закон, который сам нарушил, когда давал баскам разрешение на промысел, – а заодно принялся распространять сплетни об их бесчинствах, а провиант для обратного плавания на юг они были вынуждены закупать лишь у него одного. Китовину, вырученную за овец и молочные продукты, он потом продал простому народу втридорога. И такое ведение торговли равно огорчило всех, кроме того, кто это придумал.

* * *

Кувалда, три гвоздя, деревянная колода и поперечная балка. Когда случилось так, что искусный умелец повертел гвозди между пальцев, перевёл взгляд с них на кувалду, тяжко покоившуюся у его бедра, и представил себе не плотницкое изделие, как раньше, а своего брата, прибитого к кресту? Кем был рыболов, кто впервые взлелеял мысль о том, как прекрасно вонзать крупные и мелкие крючки в человечью плоть? Что за кузнец поднял раскалённые клещи из пылающего очага и преисполнился желания стиснуть в них грудь сестры своей? Как звали объездчика, которому пришло в голову обрушить кнут на спину конюха и поставлять власть предержащим диких неуков – чтоб отрывать живым людям руки и ноги? Какой естествоиспытатель видит в воде и огне возможность утопить и сжечь ближнего своего, а в ветре и травах земных – возможность извести его жаждой или ядом? Кому пришло в голову с помощью всех этих полезных вещей мучить людей до смерти? Отчего в человеческих руках они так легко превращаются в орудия убийства? Почему нож не может быть просто нож: чтоб вырезать по дереву, соскабливать баранину с кости, нарезать дягиль? Почему острое лезвие кинжала всегда находит прямую дорогу к горлу собрата? И отчего кровавым орудиям убийства не заказан путь в мир простых орудий? Никто этого не знает, и я тоже. На Страндир и по сей день можно найти орудия, которые сегодня незаменимы при добыче пропитания, а двадцать два года назад применялись для чудовищных жестокостей – и то же можно сказать о людях, державших их в руках. Бурав, шило, грабли, топор, лопата: в чьих руках, тому и повинуются. Ко мне приходят видения кончины моих друзей басков, столь чудовищные, что прямо-таки пылают внутри моей головы, подобно языкам пламени в печи. Я сбрасываю овчину, вываливаюсь из кровати на пол кухни, вскакиваю и выбегаю вон в одной рубашке и носках. Зимняя ночь отвешивает мне ледяную пощёчину вьюги, и на один блаженный миг жгучие воспоминания исчезают. Но они вспыхивают снова с десятикратной силой, – и под эти невыносимые видения ужасов в моей голове поются «Испанские римы», которые мой старый друг Лауви-Колдун начал сочинять в новом, одна тысяча пятнадцатом году при поддержке Ари Магнуссона, который затем возложил на своего поэта поручение: вечерами исполнять эту нелепицу по всей сисле. И несчастный Лауви и исполнял: своим пронзительным визгливым голосом и между строфами цыкал опалёнными зубами:

И куда б они ни приезжали —

всех телят там тучных брали,

а другим не предлагали.

Масло, рыбу и муку – себе в потребу,

бедняков лишали хлеба;

а тут мороз и бури с неба.

И на это с грустью все дивятся,

но не смеют и вмешаться —

чтобы с бесами не верстаться…

Так по воле крупного землевладельца из Эгюра бедняга Лауви пошёл на поводу у местных предрассудков и ненависти к испанцам. И если бы китобои вернулись на Западные фьорды, для них оказались бы закрыты все дома, и они не смогли бы ни с кем вести товарообмен, кроме самого́ сурового властителя. И сии заказные вирши исполнялись столь часто, что к началу лета люди уже верили им больше, чем собственным рассказам о дружбе с чужеземными храбрецами-моряками. Ах, в начале июня до берега добрались три китобойных судна после погибельного плавания сквозь морские льды, всё ещё мотающиеся у берега, даром что согласно календарю на дворе было лето. Поначалу какой-нибудь фермер нет-нет, да и начинал торговать с басками, но вскоре этого не стало, потому что Ари Магнуссон, куда бы ни поехал, принюхивался к горшкам и котлам, а запах китовины ни с чем не спутаешь. Капитаны двух меньших судов – Доминго де Аргвирре и Стефан де Теллариа, смирились с этим: на китовых промыслах близ Ян-Майена они явно знавали условия и похуже. А третий приплыл в Исландию впервые и не мог взять в толк, отчего его товарищи и эти фронцы[41], ведущие себя как самые настоящие рабы, так истово соблюдают запрет Ари. Звали того капитана Мартинус де Виллефранка, он был совсем юным и блистал многими способностями, и принял командование «Nuestra Señora del Carmen» для этой поездки. Опорой и поддержкой ему был мой добрый друг Пьетюр Пилот, – и, очевидно, ему случилось побрать овцу-другую с горных пастбищ, несмотря на уговоры Пилота. Мартинус был не только прекрасен собою, но и исключительно крепок и силён, и делал то, чего до него не делал ни один капитан: сам подплывал на лодке к гарпуну. Лето шло, китов было мало, несчастных случаев много, провиант однообразный. Но впервые новый приказ хозяина Эгюра подвергся проверке на прочность осенью, когда китобои собрались отплыть в Страну басков со своим скудным уловом. Тогда времена были как будто середина зимы, фьорды покрыты льдом до самого берега. И недели напролёт в небесах с утра до вечера клубились чёрные тучи… Я