Ярослав и Анастасия - Олег Игоревич Яковлев

Яволод молча поклонился ей, приложив руку к сердцу, и побежал смотреть лошадей. Исполнителен был сын Млавы, даже чересчур ретив. Ну да молод покуда, да ещё и помыкался на чужбине. Рад, верно, возвращению своему.

Настасья подошла к стойлу, вновь подозвала его:

– Подойди-ка, отроче. О братьях твоих вопросить хочу. Как они. Добре ли устроились?

– Да, спаси тебя Бог, госпожа. Твоими молитвами. Всё у них в порядке.

– Тебе, ежели что надо, приходи, не бойся. Чем могу, всегда помогу, – проворковала Настасья.

Яволод усмехнулся и снова поклонился ей в пояс.

– Благодарю, госпожа. Милости твоей николи не забудем.

Он говорил мало, больше слушал, кивал, кланялся.

«А ентот непрост. Не Петруня и не Фотинья. Ну да и такие тож, верно, надобны. С батюшкой о нём перетолкую», – подумала Настя, смотря на бесстрастное красивое лицо юного сына боярина Ляха.

Молод совсем, вон пушок первый едва пробивается над губой и на подбородке. А непрост, видно, ох как непрост боярский отпрыск сей.

– Заутре поеду я в дом свой, на Ломнице-реце. Со мною поедешь, за лошадьми приглядишь. Со князем я уговорюсь, разрешит. Готовься, отрок.

Круто повернулась на каблучках красавица, павою полетела обратно в терем. Хмуро глянул Яволод ей вослед, но тотчас отвернулся.

…На следующий день они поедут по размытому вешними дождями шляху на Ломницу, и Яволод подсмотрит, как и где готовит дочь Чагра своё зелье. Никому покуда не скажет он о виденном, но место это запомнит навсегда. Мнилось юному сыну Ляха, что княжеская наложница отныне будет у него в кулаке.

Глава 26

Устав от ласк, Ярослав задремал. Перед взором его плыли холмы родной Галичины, он слышал журчание ручья в зарослях орешника, взирал на толстые, поросшие мхом стволы могучих патриархов-дубов. Запах весенних трав дурманил голову. Почему-то становилось на душе легко и тихо, и не было никакого дела ему до разорения Киева, до войны угров с ромеями, до усобиц ляшских князей. Мирно плыли по голубому небу белые кучевые облачка, где-то вдали раздавались звуки пастушьего рожка, высоко в небе кружили птичьи стаи. И внезапно – толчок, он летит куда-то, перед ним – крутой обрыв, яр, внизу – зловеще поблескивающая серебристым цветом вода. Она становится ближе, ближе…

Он проснулся весь в поту, лежал на спине, дышал тяжело, ловил устами душный воздух покоя. Рядом, разметав в стороны пышные золотистые волосы, прижавшись к нему, тихо посапывала Настасья. Дрогнуло в умилении сердце: одна, единственная на всю жизнь любовь! И как мог он жить без неё раньше, как встречал рассветы и закаты, не ведая ничего о ней, о её красоте? Сколько времени, сколько тяжких трудов минуло, прежде чем узрел он её тогда в первый раз… Или раньше то была не жизнь, а всего лишь марь, мираж… Или наоборот, это сейчас наступило небытие, а раньше всё было простым, приземлённым, ничтожное казалось великим… Воистину, счастлив тот, кто хоть короткий миг переживает такую светлую и яркую любовь…

Настасья пробудилась ото сна, зевнула лениво, перекрестила рот. Капризно надулась розовая губка.

– Ярослав! – обратилась она к нему. – Давеча на поварню спускалась я. Дак вот, тамо под лествицею каморка еси. И тамо монах один живёт…

– Тимофей. Да, живёт, и что?

– Ну дак ить не монастырь – терем княжой. Нечего ему тут отираться. Пущай в обитель отсель[149] перебирается. Вели ему съехать.

– Тимофей – мой друг. В библиотеке княжой работает он. Сам я его позвал к себе, – объяснил ей, недовольно супясь, Ярослав.

– Да мало ли что тамо и когда было. Ты позвал, а он и рад устроиться тут, на княжьих харчах. Сытно, легко, игумена нет. Не то что за оградой монастырской. Прогони его. – Молодая женщина не просила, но требовала.

Она чуяла, знала свою власть над князем и не сомневалась ни на мгновение, что желание её будет исполнено.

Ярослав долго молчал, хмурил чело, теребил перстами бороду.

«Ладно, тут я уступлю, зато в ином, более важном, на своём настою», – решил он наконец.

…Тимофей, казалось, не удивился и не огорчился княжескому решению.

– Давно, княже, просить тебя хотел о том же. Что я тут, яко сыч, сижу. Книги, кои ты мне дал, перевёл я. В обители оно и в самом деле покойней мне будет. Тут ведь… – Он покосился в сторону поварни. – Соблазны разноличные. Чревоугодье, и жёнки ходят, во грех ввергнуть жаждут. Сказано мудрым: жена – сосуд греховный.

Понял князь, о чём речь ведёт инок, понял, но смолчал. Подумалось, что, воистину, права Настасья. Разные у них с Тимофеем мысли, разные в жизни цели. Иноку неведома земная любовь с её страстями. Сердиться, гневаться на него, роняя своё достоинство, было глупо.

– Келью в Ивановой обители велю для тебя подобрать просторную, светлую. Игумену скажу о том, – обещал монаху на прощание Ярослав.

– Да мне, сирому, много и не надобно. – Тимофей отвесил князю земной поклон и не мешкая стал собирать суму.

Покинул он хоромы в предрассветный час, ушёл, как умел это делать, тихо, никого не потревожив. Многие княжеские домочадцы долго ещё не ведали и не догадывались, что камора под лестницей пустует.

Зато прознали об уходе Тимофея в боярских горницах. Жарко шептались промеж собой Коснятин Серославич и Зеремей Глебович, а Семьюнко, запершись у себя, бессильно обхватил голову руками и пожаловался супруге:

– Вот, Оксана, как он поступает. Ради девки сей, куманки белой, от друзей ближних откачнул.

Оксана успокаивала, улыбалась мягко, гладила огненную мужнину шевелюру, ворковала ласково:

– Любовь у их. А любовь, Сёма, сила великая! Не суди князя своего.

Усмехался лишь Семьюнко в ответ. Не убеждали его сии бабьи доводы, таил он в душе злобу. Молчал, ходил на княжье подворье, стиснув зубы, внимал медовому шепотку Коснятина.

…Тем временем Ярослав привёл в хоромы худощавого молодого человека в долгой чёрной рясе, с крестом на груди.

– Вот, Настя, это иеромонах Марк. Отныне духовником твоим он будет.

Настасья изумлённо застыла, изогнув тонкие брови. Марк низко кланялся ей, называл «доброй госпожой» и просил приходить к нему в собор Успения на исповедь.

После она стала выговаривать Осмомыслу:

– На что он мне сдался, мних сей?!

– Если хочешь княгиней стать, должна меня понять, – спокойно объяснил ей князь. – Епископ Козьма мне недруг, с крамольными боярами и Ольгой он заедино. Потому надо нам среди иереев[150] друзей искать. Людей умных и смелых. Марк – такой. Думаю, не век Козьме митру носить. С Церковью же следует дружить. Ибо только Церковь