Андрей Зарин - Власть земли

— Эх ты! Да разве лях-то задумается? Понравилась и тащит за косу.

— Так-то оно так! — Антон почесал затылок. — Только куда ж нам теперь путь держать?

— Нам? Вперед! К Смоленску теперь и ехать нечего, а прямо на Москву! Там все узнаем. Надо будет к полякам пристать, к ним пристанем, а его, злодея, найдем и Ольгу возвратим!

Он поехал в Москву, без всяких приключений побывал там и узнал, что войско Жолкевского двинулось на Москву.

«Вот где и искать его!» — решил князь и в тот же день выехал из Москвы, но приставать к полякам не решился: слишком большой изменой казалось ему выступление с ляхами против родных братьев.

Князь поехал в свою вотчину, чтобы набрать денег. Грустной, разоренной представлялась она. Его поместья находились под Коломной, этой станцией всех воров, ляхов и казаков, и никто не проходил мимо богатой усадьбы, чтобы не пограбить и не разорить неразоренного. Люди все разбежались и скрылись по чащам леса. Вотчинная церковь представляла груду развалин, усадьба была вся выжжена.

Антон увидел такое разорение и всплеснул руками.

— Где же это, князь, мы ночевать-то будем?

— Где придется! Разве нам впервой под открытым небом спать? Надо посмотреть только, цела ли казна наша. Слезай да возьми лошадей! — И князь, спрыгнув с коня, пошел на то место, где прежде зеленел роскошный сад.

Теперь там вместо яблонь и груш торчали обгорелые пни, и все место обратилось в пустырь, заросший бурьяном.

Князь прямо и твердо пошел к определенному месту, огромному стволу вековой березы. Ее оголенные ветви уныло протянулись в воздухе. Князь прислонился спиной к дереву и, смотря на юг, стал отсчитывать шаги. Насчитав десять, он остановился и сказал Антону:

— Будем рыть! Уходя отсюда, я спрятал все, что дороже. Возьмем денег и засыплем снова.

Антон вынул саблю, князь взял широкий поясной нож, и они стали торопливо копать землю. Скоро сабля Антона глухо ударилась в железо.

— Стой! Здесь сундук. Окапывай с краев!

Они стали осторожно копать и скоро вырыли большой сундук, окованный железом. Князь снял с груди ключ и отпер сундук.

Грудой наваленные серебряные монеты были тусклы и подернуты зеленью, но, когда князь разгреб их рукой, они сверкнули под лунным блеском.

— Бери, сколько взять можешь! — приказал князь своему слуге.

Антон поднялся с колен, чтобы взять с коня переметную суму, и вдруг в страхе отшатнулся.

— Батюшка князь, — сказал он, — на нас люди с дрекольем идут!

Действительно, к ним приближалась толпа сермяжных мужиков, в руках которых виднелись косы, серпы, дубины, топоры и вилы.

— Что вам надо? — крикнул им князь, обнажая меч.

Толпа остановилась.

— Тебе чего надо тут, — закричали голоса, — что ты, басурман, на чужой земле делаешь?

— Батюшка князь, — радостно вскрикнул Антон, — да ведь это — наши, тягловые! Это Ерема говорит! Еремка, ты? — закричал он.

В толпе произошло смятение.

— Антон, впрямь Антон, откуда это? — донеслись до них голоса.

— А это — боярин наш, князюшка! — закричал им Антон. — Идите сюда, не пужайтесь!

Не прошло минуты, как князь был окружен своими мужиками.

— Не признали, свет-батюшка! — заговорили они. — Ишь, похудел как! Да и волосом оброс дюже!

— Где же все вы живете? — спросил князь.

— А где, батюшка? В лесу живем, коли милость твоя будет! — И мужики сняли колпаки.

— Антон, коня! — приказал князь и поехал среди своих мужиков.

Старший из них шел подле стремени князя и рассказывал ему:

— В один час всего лишились! Спали это мы, утром проснулись, а у нас поляки. Старшие-то у тебя в дому брашну завели, а другие, воины ихние, давай по избам шарить, да все к бабам лезут. Вой пошел по деревне — беда! Одни из поляков скотину берут и сгоняют в стадо, другие сено да хлеб тащат, и все за бабами да за девками. Только один у нас, Митюхой звать… у него невеста была тута, Аленка. На нее напал один в красном кафтане, обнял ее, а она кричать. Митюха-то как коромыслом вдарит! У того и голова треснула. А тут другой закричал: «Ратуйте, бьют!» И пошло! Вынули они сабли, да на нас. Мы кто за что взялся, ну да их сила! Мы в лес, они за нами, и много нас посекли, окаянные. А к ночи и выжгли все!

Они прошли лесную чащу и вышли на поляну. Их встретили бледные, исхудалые женщины с детьми у тощих грудей. На земле были разложены костры, чернели землянки. У князя сжалось сердце и навернулись на глаза слезы.

— Здесь и живете? — спросил он.

— Здесь, батюшка! — хором ответили мужики.

— Братцы! — вдруг сказал князь, взяв меч и не сходя с лошади. — Люб ли вам лях?

— Собакой ему подавиться! Попадись мне кто в руки! Прокляты они будь! — раздались голоса.

Лицо князя просветлело, он выпрямился в седле.

— И мне не люб! Земле Русской ляхи — злые вороги, грабители и погубители наши, мне они ненавистны, потому что невесту мою скрали и, может, надругались над нею!

— Помилуй Бог! — пронеслось в толпе.

— Так хотите мстить ляху со мной?

— Веди нас, батюшка, твоя воля! А на ляха мы с радостью!

— На Москве у Василия я не слуга, к «вору» тоже не пойду, — оживился князь. — Станем мстить ляху от себя да искать мою любу!

— За тобой, князь! — закричали в толпе.

Однако среди баб поднялся вой:

— А что с нами будет? С голоду помирать здесь? И с мужиками худо, а что без них? Еще лях набредет!

— Слушайте! — крикнул князь, все еще сидя на лошади. — Когда вы пришли, я свою казну открывал. Она и теперь открытая осталась. Пусть каждый возьмет, сколько хочет, себе на обзавод. А с бабами так сделаем. Есть у меня под Рязанью вотчина; там еще не было ляха. Так вот мы поначалу туда баб переведем, а потом и в дорогу!

Вой сменился радостными криками.

Несколько мужиков выделились из толпы и пошли к погоревшей усадьбе. Другие окружили князя и целовали его ноги.

— Так-то, ребята, мстить поляку будем! — повторял он.

— Уж мы им попомним! — весело шутили мужики.

Князь сошел с коня и устроился под широким дубом.

Бабы устлали поневами траву и наложили рухляди, чтобы ему было мягко.

Князь шутил и смеялся, но порой задумывался, и его глаза злобно сверкали.

— С ними ли не найду? — шептали его губы, и вдруг он спросил: — Сколько вас всех, мужиков?

— Да душ восемьдесят будет!

— Вот, Антон, — сказал князь, засмеявшись, — рыли свое — и клад отрыли!

Так образовался один из страшнейших отрядов знаменитых шишей.

Глава XX

Свержение Василия Шуйского

В маленьком согбенном старичке с седой бороденкой клином, с острым носом и маленькими глазками трудно было бы узнать русского царя Василия Шуйского, если бы не его парчовый кафтан, да не нож при поясе, да не посох из дорогого рога единорога.{29} Он сидел в глубоком кресле в своей молельне, положив руки на налокотники, и тусклым взором смотрел пред собой. Рядом с ним находился его свояк, князь Иван Воротынский{30}, и говорил ему что-то. Но не слышал царь его речей; далеко назад ушла его дума.

Сколько силы, величия и славы соединялось у русских людей с его именем вплоть до времени царения его! Где же теперь все это? Неужели Бог покарал его за гордые мысли? И он бил себя кулаками в грудь и шептал молитвы. Когда он был думным боярином при Грозном царе, кто был сильнее его? Годунов, Малюта копались под него, так нет, не осилили! И не кому другому, а ему поручил Грозный царь своего слабоумного сына. Кто тогда Русью правил? Слабоумный Федор только в колокола звонил, на колокольни лазал, а он, Василий Шуйский, и суд, и расправу чинил. Не было больше его человека на Руси. И потом, когда помер Федор и выбрали царем Бориса Годунова, разве не пытался тот извести его, Василия? Да нет, обжегся! Василий пошел поперек его пути, привел Гришку Отрепьева и на престол посадил; а когда стал не люб этот Гришка, он же извел его. Да! Народ видел его рвение. Разве по проискам этот народ выбрал его, разве напрашивался он в цари? Все пришли, уговаривали.

И что же? Едва принял он на себя царские бармы и надел Мономахову шапку, изо всех щелей поползла злая крамола. С первых дней пришлось вести войско против Болотникова, ульщать строптивого Ляпунова. А там «вор» явился и страшное Тушино. Чем прогневал он Бога, когда близкие люди позабыли крестное ему целование и побежали служить «вору»? Послал Бог избавление — Скопина-Шуйского, дорогого племянника, и тот разбил воров, отогнал поляков. Мир был бы на Руси — и вдруг Скопин-Шуйский помер! А теперь все на него и все! Ляпунов отложился и землю мутит, поляки подошли и стоят под Москвой с одной стороны, «вор» — с другой, войско разбито, татары ушли, немцы изменили; нет ни людей, ни войска, ни денег, а враг близко и грозит позором.

Думал царь, а Воротынский все говорил и говорил. Вдруг Шуйский вздрогнул и схватился за нож.