Тамара. Роман о царской России - Ирина Владимировна Скарятина

Как и все остальные во время японской войны, я в меру своих скромных сил крутила бинты для раненых, оплакивала потерю крейсера "Варяг" и канонерской лодки "Кореец", а ещё больше слёз пролила из-за нашего разгрома в Цусимском сражении и падения Порт-Артура, где мой дядя основательно подпортил ситуацию. "Ни за что не упоминайте Порт-Артур в присутствии бедного дяди Ивана, так как он имел благие намерения, но у него просто ничего не вышло", – предупредили нас. Никто никогда этого и не делал, за исключением единственного раза, когда я за ужином, забывшись, спросила его что-то об этом городе. Взгляды всей семьи мгновенно напомнили мне о моей ошибке, и в мучительном замешательстве я подавилась и была выгнана из-за стола.

Конечно, я слышала мрачные описания убийства великого князя Сергея, и мятежа на Чёрном море, и восстания в Москве, да и бунтов крестьян по всей стране. Кроме того, находясь в Стронском, из окна своей детской я собственными глазами видела, как сгорал наш урожай, собранный на полях, а также как пылали наши леса.

Чтобы защитить наше поместье от дальнейших поджогов, губернатор немедленно прислал казаков, и Стронское было ими буквально наводнено. Каждый вечер в сумерках, в течение часа после ужина, они пели и танцевали для нас на лужайке перед домом, а на почтительном расстоянии юные селянки, одетые в свои самые яркие сарафаны, восхищённо за ними наблюдали и хихикали, прикрыв лица загорелыми руками.

Танька при этом беззастенчиво флиртовала с молодыми есаулами, в то время как я уныло слонялась вокруг, поскольку ни один казак не удостаивал меня внимательным взглядом, а разве что мельком улыбался и снисходительно кивал, будто я была столь смехотворно юна, чтоб даже переброситься со мной парочкой слов. Я постоянно пребывала в растрёпанных чувствах, в отчаянии думая, что никогда не повзрослею.

"Подожди, пока тебе не исполнится двенадцать, тогда люди начнут тебя замечать", – утешительно сказала Танька. Но мне двенадцатилетний возраст казался чем-то недостижимым, чем-то размытым и нечётким в далёком-предалёком будущем.

Всё то лето в воздухе беспрерывно висел дым, а солнце было красным и зловещим из-за бесчисленных пожаров, охвативших всю Россию. Крестьяне продолжали поджигать помещичьи угодья, рабочие бастовали, а молодые бунтари, в основном студенты различных университетов, бродили по деревням и сёлам, проповедуя крестьянам евангелие свободы. Некоторые из них заглядывали и в Стронское, однако были немедленно изгнаны казаками. Сельский госпиталь, где трудился наш Доктор, был заполнен ранеными, возвращавшимися с японского фронта, а дальнее крыло дома было переоборудовано в приют для выздоравливавших. Газеты, которые Дедуся читал нам вслух за чаем, пестрели потрясающими новостями, как то: мятеж на флоте, убийства высоких чиновников, волнения в прибалтийских губерниях и, что из всего было для меня самым ужасным, медленное, но неумолимое распространение особенно опасной эпидемии холеры.

Но всё же то страшное лето подошло к концу, и с глубокими вздохами облегчения семья, как обычно, переехала в Санкт-Петербург, как раз к началу всеобщей стачки – ключевого события Первой революции 1905-го года. В результате забастовки железнодорожников Санкт-Петербург был полностью отрезан от внутренних районов страны и запасы продовольствия опасно уменьшились. Позже по всему городу отключилось электричество, погрузив и наш дом в темноту, освещаемую лишь несколькими свечами, а студенты и рабочие стали устраивать беспорядки на тёмных улицах. Поскольку была предсказана нехватка воды, мы наполнили до краёв ванны, а также все имевшиеся в наличии вёдра, кувшины, тазики и горшки. Лично я залила воду в полдюжины чайных стаканов и предусмотрительно поставила их под кровать, воображая, как обрадуются члены моей семьи, когда, умирая от жажды, они будут спасены с помощью моего секретного запаса.

По всему городу были расквартированы войска, и на заднем дворе нашего дома стоял отряд солдат под началом офицера, устроившего у нас свой штаб. Несомненно, как говорили люди, имел место разгар революции, и имя Троцкого было у всех на устах.

"Но кто же он такой?" – спрашивала я, отчаянно пытаясь понять, пока наконец Дедуся, сжалившись надо мной, не объяснил, что Троцкий был "главным злодеем", опасным бунтовщиком и лидером чего-то таинственного под названием "Совет". Всё это было весьма странно для маленькой девочки, выросшей в ультраконсервативной семье монархистов, никогда не слышавшей другой точки зрения и совершенно сбитой с толку.

Дни революционного террора продолжались. А в ноябре на флоте произошёл очередной мятеж, подрывная пропаганда распространилась по армии, на улицах возводились баррикады, кровь лилась рекой, и царь объявил, что "на террор нужно отвечать террором".

Один раз я услышала, как Папуся сказал Мамусе, что если так пойдёт и дальше, то, вероятно, было бы разумнее вывезти детей за границу.

Но в итоге власть одержала верх, многие лидеры революции были арестованы, другие сбежали; деятельность ряда либеральных газет была приостановлена, а их редакторы преданы суду. "Год кошмара", как назвала его императрица Мария, подошёл к своему концу, и ещё двенадцать лет побеждённые бунтари пребывали в тени, зализывая раны, сколачиваясь и набираясь сил, пока в 1917-ом не вернулись, горя местью, могущественные и победоносные.

Постепенно общественная жизнь вновь вошла в нормальное русло, и с её возвращением я, как наивное дитя, вскоре забыла о бурных днях 1905-го года.

Мужчины весьма забавны

Время шло, и я оказалась на пороге своего долгожданного двенадцатилетия. И вот что я записала в своём дневнике:

20 ноября

Наконец-то, наконец-то! Это случилось! Знаменательный день настал. Ведь сегодня в 2:25 ночи – именно в это время я родилась – мне исполнилось двенадцать лет. О, я столь долго к этому шла, столь ужасно долго. Я думала, что никогда, никогда не достигну этого возраста, а Няня постоянно повторяла, что многие маленькие девчушки умирают, не дожив до двенадцати лет, но если покоряют этот рубеж, то проживают потом долгую жизнь. Она также сказала, что именно в этот момент наши тела начинают меняться и либо становятся слабыми, сводя бедняжек в могилу, либо наливаются здоровьем и силой. Похоже, ночью я преодолела эту роковую отметку, поскольку чувствую себя особенно хорошо – сильной и здоровой. Я чувствую себя точно так же, как в антифоне, который хор исполнял сегодня утром на литургии в мою честь: "Радуйтеся и веселитеся". О, пожалуйста, все-все радуйтесь и, пожалуйста, все-все веселитесь, потому что я собираюсь прожить до ста лет. Сегодня я сожгу календарь с перечёркнутыми тремястами шестьюдесятью пятью днями. Начинается мой личный новый год, и я устрою аутодафе – хорошенький гигантский