Темнотвари - Сьон Сигурдссон

не видит. Я побежал назад, вновь заключил Сиггу в объятья, крепко прижал к себе; под шалью у неё были одни кости. Я ударил себя кулаком по лбу: О Господи, Боже ты мой! Эти треклятые псы обманули и не помогли ей с осенними работами, не удосужились привезти ей провиант до рождества, не пожелали проведать старушку на острове Бьяртнарэй! Я желал, чтоб все они отправились в одно место. Её головная повязка была натянута до кончика носа, и лица видно не было, кроме сжатого рта, недвижимого подбородка. Я осторожно сдвинул платок обратно на лоб: иссиня-жёлтая плоть была холодна, как ледник, но на вид целая – только к правой щеке пристал побег цветущего тимьяна. А где же её глаза? До них добрались во́роны? Я пощупал веки: слава Богу, под ними было не пусто, меня просто сбил с толку их мертвенно-чёрный цвет. Я заплакал. Начался дождь, и дождь закончился. Я продолжал плакать: теперь я ещё и убил мою Сиггу! Я внёс её в хижину, положил тело на кровать в бадстове, встал перед ней на колени и стал просить прощения за всё, что сделал ей, и большое, и малое: за неприятности, которые ей приходилось терпеть из-за того, что я вечно везде совал нос и всё изучал; за мою манию коллекционирования, из-за которой все сундуки наполнялись непонятными ягодами жизни, дурацкими игрушками и смертельно ядовитыми травами и книгами на языках, на которых ни я, ни она не читали, – а в котелках между тем гулял ветер; за пургу, которую я нёс о скоффинах да скюггабальдрах[33]; за тот вечер, когда я ополчился на неё в присутствии детей; за способы выхода из затруднений, достающиеся дорогой ценой (а их мой мозг постоянно изрыгал наряду с ничего не стоящими хитростями); за предполагаемые славные деяния, которые лишь гнали нас из одной местности в другую, из жилья в жильё в разных частях страны, а заканчивались все, что я влезал в неоплатный долг к людям, благодаря которым должен был разбогатеть, и наше жилище описывали – в который уже раз. Я просил у неё прощения за те непростительные страдания, которым подверг её, суя нос в дела, находящиеся далеко за пределами того, во что вообще должен вмешиваться нищий поэт, – и настраивая против себя власть предержащих, с которыми был не в силах тягаться и не понимал, что они шакалы, а не львы, и что они не угомонятся, пока не погубят меня. Молчание было гнетущим и абсолютным. На этот раз его не нарушала резкая приговорка Сигрид, которой в последнее время сопровождались все мои рассказы о самых разнообразных идеях: «Вот из-за этого вздора мы с тобой сюда и попали!» Обычно, услышав от неё этот ответ, я сразу сдувался, ничто так не охлаждало мой пыл, как именно эти слова. «Вздор» заставлял нас перемещаться отсюда туда, оттуда сюда, что правда, то правда. И слишком уж много стало этих самых «сюдов», куда мы отправлялись на ночлег против своей воли, вечно в бегах от моих противников, шарящих среброковаными ястребиными когтями в поисках меня и моих «своих». И всего моего. На каждой кочке сидели соглядатаи, готовые всё сообщить о неимущем скитальце в надежде, что его властные недруги оделят их какой-нибудь мелочью. Да, недолго радовался Иуда, а муки совести жгли его и палили; а у этих охламонов, стало быть, и совести не было, они чванились тем, что предали изгнанника Йоуна Учёного в руки людей, и говорили, что сделали это забавы ради и получили в уплату свои тридцать серебряных специй[34]. До сих пор мой внутренний взор обжигает отчаяние детей, когда их отца повалили в грязь, избили, излупили кулаками и дубинами, а потом бросили беззащитного головой вперёд в темницу. Я наяву слышу плач крошек, когда они обнимали друг друга у стены тюрьмы, прикладывали свои нежные ушки к камню в надежде услышать, что папа скажет: «Всё будет хорошо». А я за стеной корчился в цепях, всплёскивал руками и кричал как раз это: «Всё будет хорошо, милые дети, с Божьей помощью всё будет просто замечательно, когда великолепие Его услышит ваши молитвы и мои возгласы – всё будет совсем, совсем хорошо!» Но лучше не становилось, – только хуже. Я легонько провёл пальцами по лбу Сигги, вниз по носу и щеке, обогнул побег тимьяна. В последний раз, когда она говорила «мы», то имела в виду себя – бедолагу и меня – старикашку – двух горемык с острова Гютльбьяртнарэй. Но когда-то это значило «мы вдвоём и четверо детей». А потом – «мы вдвоём и трое детей», а ещё позже – «мы вдвоём и двое детей», и наконец стало всего лишь «мы вдвоём и малютка Гвенд», потому что лишь старший, Паульми Гвюдмюнд, выжил и вышел в люди, и тут пришлось весьма кстати, что его назвали в честь доброго епископа Гвюдмюнда Арасона. А его братья и сёстры полегли в землю – цветы на тоненьких ножках, увяли безвременно. К такому привыкнуть невозможно. Овца перегоняет ягнёнка, лебедь летит быстрее, чем птенец, форель в воде проворнее колюшки, детвора упахивается скорее, чем родители. И отец с матерью беспомощно взирают, как гибнет их потомство. «Вот, из-за этого вздора мы с тобой сюда и попали!» Та, что сказала эту пронзительную правду, уснула вечным сном, и слово «мы» теперь подразумевало одного меня, и в этот мрачный час я бы отдал собственную жизнь, чтоб ещё раз услышать это из её живых уст. Тут в уголке её левого глаза блеснула выкатившаяся слеза. На миг я преисполнился неистовой радости: Сигга не умерла, она только впала в забытьё от голода, а я мог бы ухаживать за ней, делать для неё травяной отвар, растирать закоченевшие руки до теплоты, поддерживать её во время ходьбы по кочкарнику, пока она полностью не окрепнет, – но на меня вновь обрушилось отчаяние, когда я осознал, что это лишь слеза, упавшая на её веко из-под моих век. Сигрид лежала на боку, с поджатыми ногами, словно прилегла вздремнуть: именно в такой позе и окоченел её труп. Я лёг рядом с ней в кровать, положил на неё руку, прижался щекой к затылку: шаль на её голове пахла травой смолёвкой и вороникой. Я прошептал: «Значит, ты отправилась в царство по ту сторону туч, по ту сторону солнца, луны и свода небесного, в страну, где горе утишится извечной мерцающей мягкостью у ног Христа. И там тебя встретили твои дети,