Том 3. Кавалер дю Ландро. Огненный пес - Жорж Бордонов

В них… Там описывались подробности твоей гибели… «Несчастный шевалье дю Ландро был зарублен при защите батареи, а затем заколот казачьим копьем».

— И вам этого оказалось достаточно?

— Газеты опубликовали бюллетень Узурпатора… Конец Великой армии… Ужасная катастрофа… Именно тогда Элизабет сообщила мне о своем решении. Она сказала: «Дорогая мама, я прошу у тебя прощения… Но у меня был выбор: он или Бог… Бог его у меня забрал… Божьи помыслы непостижимы…»

— Проклятье!

Мадам Сурди опять зарыдала, потом продолжила:

— В день, когда Элизабет уходила, она не разрешила мне проводить себя.

— Вы должны были сделать это! Надо было оставаться с ней до самой последней минуты! Убеждать ее еще подождать меня! Ждать официального сообщения о моей смерти.

— Она считала, что слишком много погибших, что мы ничего не получим. Она еще сказала: «Он останется в моем сердце! Я буду принадлежать Богу, но и Юбер, он будет жить во мне».

— Но я же жив, черт возьми!

— Оставь меня…

Она выпрямилась в кресле, на мгновение снова стала Дамой, какой была всегда, не сгибающейся под ударами судьбы, если хотите, героиней.

— Эта сцена тягостна для вас, господин Десланд. Я приношу вам свои извинения. Выпьете чашечку чая?

Юбер ходил взад и вперед, руки за спину. Бледность его лица, нервное подергивание щек, гримаса на губах и взгляд делали его страшным. Стоя около камина, Десланд с беспокойством наблюдал это метание тигра в клетке. Он испытывал к мадам уважение и бесконечную жалость, но вместе с тем его настораживало молчание и дикое выражение лица шевалье. Внезапно Ландро остановился у окна и, покусывая палец, уставился на деревья аллеи и коров, пасущихся на лугу. На картину того тихого, спокойного счастья, что ему обещала Элизабет!

Теперь это был пейзаж кошмаров, где листья на деревьях превратились в шипы, а с каждой ветки свисали обрывки воспоминаний! Он отвернулся от окна, подошел к камину.

— Так вы больше не вышиваете? — спросил он.

Столик с изогнутыми ножками покинул свое обычное место.

— Для кого мне вышивать?

— Да. Вы существуете, и все. Впрочем, как и я. Мы всего лишь существуем! Мы ненужные никому гости на этой проклятой земле!

Десланд дотронулся до его руки.

— Ты не имеешь права так говорить.

Ландро резко отбросил его руку.

— Я на все имею право, после той шутки, которую со мной сыграла судьба! Я думал только об Элизабет! Вы слышите, мадам? В снегах России я думал только о ней! И вот результат вашего благодушия, вы поощряли визиты этого Гудона.

— Замолчи, я больше не могу…

Он рванулся к двери, распахнул ее одним ударом, отвязал Тримбаль, вскочил в седло.

— Не упрекайте его, мадам, это золотое сердце, несмотря ни на что.

— Я знаю.

С улицы донесся голос шевалье:

— Я найду ее. Вырву из когтей дьявола!

Десланд бросился за дверь, не попрощавшись. Тоже взлетел в седло и с трудом догнал друга.

— Ты с ума сошел! — выкрикнул он.

— Да!

— Так мы загоним лошадей.

— Тем лучше!

— Вдвоем нас будет слишком много, Десланд. Не будем пугать этих смиренных дам. Останься с лошадьми.

— Старайся держать себя в руках.

— Как ты себе это представляешь? У меня украли Нуайе, состояние, затем ферму. Теперь крадут Элизабет. Довольно! Первому, кого я заподозрю в том, что он хочет что-нибудь у меня украсть, хоть полено, я перережу глотку.

— Но никто не крал у тебя Элизабет!

— Нет, крал, старина. Кюре, святые сестры, вся эта поповская камарилья.

Он зазвонил в колокольчик, как погибающий человек, назвал себя громовым голосом. На сестру-привратницу это, казалось, не произвело никакого впечатления. Она провела его в приемную, потом вышла, следя за ним краем глаза и обронив по пути:

— Вы можете присесть, господин. Я сейчас предупрежу мать-настоятельницу.

— Она моя родственница. Пусть не валяет дурака!

— Это не в ее привычках, господин.

Перед ним, до самого потолка, высилась железная решетка. Ее перекрещенные прутья, с палец толщиной, были выкрашены в черный цвет. Отодвинулся занавес. Вошла мать-настоятельница в своем белом одеянии и черной накидке на голове.

— Рад вас видеть, моя дорогая Элали.

— Зови меня «мать моя» или «госпожа настоятельница», как тебе удобнее.

— Хорошо. Вот я и здесь, мать моя, из мяса и костей, правда, больше из костей, чем из мяса. Тот, кого объявили погибшим, но живой.

— Воздадим хвалу Господу нашему!

— Счастье мое зависит от вас так же, как и от него, если не больше.

— Что ты говоришь, дитя мое?

— Я говорю, мать моя, что место Элизабет Сурди не в этих стенах.

— А где же?

— В Сурди или в Ублоньер, в зависимости от нашего с ней решения. Конечно, я шучу, это она будет выбирать.

— Что за тон? Ты забыл, где находишься?

— Я больше не в казарме, не в строю, не правда ли? Я в святой обители. Моя грубость вас задевает? Надо было надеть перчатки перед разговором? Армия меня не облагородила? Неважно! Я привык выражаться ясно и четко. Я пришел забрать Элизабет, которая принадлежит мне. Она не супруга Господа, она моя жена.

— А разве вы обвенчаны?

— Наша свадьба должна была состояться! Элизабет ушла к вам не по призванию, а под давлением безнадежности. Она считала, что я мертв. А я жив. Ошибочный расклад.

— Юбер, жизнь души не карточная партия. Но я понимаю твое отчаяние и прощаю твое поведение. Но ты должен признать, как бы это ни было тяжело, что ложная весть о твоей смерти была только последней каплей воды, переполнившей чашу.

— Каплей воды!

— Ты не мог не знать о набожности Элизабет, ее любви к Господу нашему Иисусу Христу. Нужна была ничтожная малость, чтобы освободить ее от мирских обязательств.

— Речь шла не об обязательствах, а о событии, которое должно было произойти в ближайшее время, она мне обещала. И только по трагической случайности я не успел ответить… Однако, мать моя, это меня она предпочла Господу, я вас уверяю. Несчастная, как только увидит меня, не будет колебаться ни секунды.

— Ты, однако, богохульствуешь, шевалье. Ты стал таким нечестивцем, несмотря на свое имя!

— Это к делу не относится!

— Под властью своей страсти ты утратил христианское смирение. Я тебе повторяю: наша сестра Элизабет выбрала Бога, только Бога!

— Нет! — закричал шевалье, схватившись за прутья решетки так, что пальцы его побелели. — Если вы верите в то, что говорите, позовите Элизабет. Пусть она выслушает меня, один только раз! Наберитесь смелости!

— У меня хватит смелости, шевалье. Ты забыл, что у нас с тобой одна кровь.

Когда шевалье увидел за прутьями решетки исхудавшее