Пол Догерти - Тёмный рыцарь

Де Пейн смотрел им вслед, все еще не выпуская рукоять меча. Не спеша подошли Беррингтон и остальные.

— Принц безумен, — прошептал де Пейн. — Ради всего святого, Майель, Беррингтон, зачем только мы впутались в это дело! В каждом из окружающих видишь врага. Любое слово может звучать, как проклятие. Черный дым застилает лазурь небес. Средь моря зелени пылают громадными кострами зажиточные дома и убогие хижины.

— Вот поэтому мы и уехали из Англии, — тихо проговорила Изабелла. — Эдмунд, ты еще не видел таких злодейств, какие пришлось повидать нам!

— Homo diabolus homini, человек человеку дьявол, — задумчиво пробормотал Беррингтон. — В остальных графствах было ничуть не лучше: всадники, налетающие вихрем, воры, крадущиеся в ночи, звенящие клинки и пожары…

— Хороши дела, — де Пейн покачал головой. — А мы должны преследовать чародея, существование которого вызывает сомнение, он вроде тех теней, что возникают в тумане на болотах. Надо нам уезжать отсюда. Байосиса уже нет среди нас, его убили. Нам следует возвратиться и рассказать Великому магистру обо всем, что произошло. Так дальше продолжаться не может.

— А Монбар скажет, — спокойно возразил Беррингтон, — что мы не выполнили его приказ. Более того, поспособствовали ослаблению позиций ордена в Англии. Не забывай, Эдмунд, мы здесь оказались лишь потому, что он попросил нас об этом.

Де Пейн взглянул на Парменио. Генуэзец стоял, уперев руки в бока, и не поднимал глаз от земли.

— Что же нам делать-то? — растерянно пробормотал Эдмунд.

— Что делать? — отозвался Парменио. — Не удивительно, что и Святой Отец в Риме, и многие английские епископы не хотят, чтобы Евстахий был официально объявлен наследником престола. Мы сопровождаем сейчас человека необузданного, с кровавым прошлым и почти что без будущего. — Парменио поднял голову. — Я выслушал твои доводы, Беррингтон, однако прав Эдмунд. Мы не можем вечно блуждать по всей Англии, высматривая Уокина.

— Но он непременно должен быть где-то близко! — воскликнул Беррингтон. — Смерть Байосиса — свидетельство тому!

— Ни о чем она не свидетельствует, — запальчиво возразил де Пейн, — кроме как о том, что Байосиса кто-то отравил.

Беррингтон, посуровев лицом, прищурился и покачал головой.

— Кто же еще мог убить Байосиса? Разве кто-то из нас наклонялся над его бокалом, чтобы всыпать туда яд? Если бы так и было, уж кто-нибудь заметил бы! Нет, его убийство было хитро продумано, и совершил его Уокин либо один из его приспешников. — Беррингтон помолчал. — Уокин вполне мог это сделать. Мы, однако же, здесь для того, чтобы остановить тех, кто угрожает короне. — Он глубоко вздохнул. — Если мы и в этом потерпим неудачу, вот тогда можно будет подумать о возвращении. И кроме того, смерть Байосиса создала новые затруднения. Я не вправе покинуть английскую конгрегацию ордена в тот момент, когда она обезглавлена.

Де Пейн неспешно зашагал по монастырскому саду. Остановился на минуту, рассматривая резное изображение то ли ящерицы, то ли двуногой змеи, которая взбиралась по стебельку лилии к лепесткам; каждый из них символизировал человеческую душу. Рядом выглядывала из зелени горгулья со свиным рылом и обезьяньими ушами. Легкий вечерний ветерок доносил издалека звуки лиры и пение — молодой нежный голос восхвалял Пречистую Деву.

— Нам надо подождать, — крикнул вслед ему Беррингтон. — Нам надо еще немного подождать. Принц должен вернуться в Лондон, в Вестминстер. Возможно, к тому времени мы исполним свой долг.

Де Пейн, уже не споря, пожал плечами. Покинув монастырский двор, он вошел в церковь аббатства, восхитился ее росписями, в особенности жутковатой фреской, изображавшей пятнадцать знамений Божьих, каковые, по уверению святого Иеронима, должны предшествовать Страшному Суду. Яркими красками были изображены душераздирающие сцены: горы содрогаются; приливные волны заливают берега; звезды дождем сыплются с неба и врезаются в Землю, уже охваченную адским пламенем. Затем Эдмунд посетил часовню Пречистой Девы и придел во имя святой Анны. Проведя там некоторое время в уединении, он направился по обсаженной деревьями дорожке к «маленькому раю» — небольшому саду, спланированному в виде концентрических кругов и усаженному пышными цветами всевозможных оттенков. Эдмунд присел на скамеечку из дерна рядом с искусно сделанным фонтаном в форме пеликана с роскошным оперением; птица вонзала клюв себе в грудь — оттуда и вытекала, журча, струя воды. Внимание рыцаря привлек тихий звук. По дорожке к нему брела Изабелла в желто-коричневом платье, отделанном на запястьях и шее белыми лентами; ее прекрасное лицо скрывала легкая вуаль. Девушка села рядом с де Пейном и крепко сжала рукой его пальцы. Рыцарь напрягся.

— Эдмунд, Эдмунд, — ее губы были так близко, что он ощущал на щеке свежее дыхание. — Ради всего святого! — игриво сказала она. — Благородный рыцарь, не тревожься так! Я не belle dame sans pitie.[94]

Он отвернулся.

— Мы все хотим, чтобы это поскорее закончилось, — тихонько сказала Изабелла. — Скоро все и закончится. Уокин будет найден и убит. — Она посмотрела Эдмунду прямо в глаза, белые нежные пальцы и мягкая лента на запястье коснулись его щеки.

— Никогда не верь воину…

Де Пейн резко обернулся. В «рай» вошли Беррингтон и Майель.

— Господа, вы что, шпионите за мной? — шутливо воскликнула Изабелла.

— Мы — нет, сестра, а вот благочестивые братья-бенедиктинцы — да. Это они подсказали мне, где тебя найти.

— А где Парменио? — спросил де Пейн, стараясь повернуть беседу в другое русло.

— Бродит где-то, как обычно. — Майель присел на корточки и искоса взглянул на де Пейна. — Ты знаешь, Эдмунд, не доверяю я этому генуэзцу. Он появился в Триполи, как привидение, и с тех самых пор так и не объяснил всерьез, что делал там. — Майель оборвал свою речь: громко бухнул колокол аббатства, еще и еще. Набат.

Де Пейн вскочил на ноги. Перекрывая звон колокола, по всему монастырскому раю раздавались испуганные крики и стенания. Беррингтон бегом пустился назад по дорожке, де Пейн и остальные — за ним следом. Они выскочили из садика через калитку из ивовых прутьев, и тут Беррингтона схватил за руку один из монастырских послушников, запыхавшийся и обливающийся потом. На языке, который невозможно было разобрать, он, задыхаясь, что-то сообщил.

— Там принц, Нортгемптон и Мюрдак, — крикнул, подбегая, Парменио; камзол его был расстегнут, открывая пропитанную потом рубаху. — Все трое, — он тоже задыхался, — убиты.

— Все трое?! — воскликнул поражённый де Пейн.

— Помилуй их, Боже! — еще не отдышавшись, с трудом выговорил Парменио. — Принца и Нортгемптона отравили. Они уже умерли. — Он махнул рукой. — Мюрдак близок к этому, его отнесли в лазарет. Монастырский лекарь проверяет винные кубки. Идёмте-ка лучше туда.

Покои, отведенные Евстахию, находились на первом этаже. Огромные двойные ставни, закрывавшие арку окна, были распахнуты настежь, чтобы открыть взорам царивший внутри ужас. Тела Евстахия и Нортгемптона лежали прямо на полу. Глаза мертвого принца остекленели, лицо страшно исказилось, из открытого рта стекала пена. Рядом с ним на боку вытянулся Нортгемптон, черты лица которого застыли в ужасной Маске смерти. Казалось, что граф в последнем предсмертном усилии тщился доползти до огромного распятия, висевшего на стене. Беррингтон попросил, чтобы все, кроме аббата и лекаря, покинули помещение. Эту команду исполнил капитан наёмников принца, побагровевший от гнева: он разогнал братьев и служек, колотя их мечом плашмя. Запер за ними дверь, вернулся и застыл над телом своего господина.

Де Пейн оглядел комнату. Помещение было роскошным: стены сверкали, табуреты и скамьи были тщательно отполированы, высокая спинка кресла обита кожей, кровать укрывал балдахин, поддерживаемый четырьмя столбиками. В центре комнаты стоял большой обеденный стол, почти весь заваленный письмами, свитками пергамента, кусочками воска для печатей, чернильницами. Здесь же стояли три кубка с вином и блюда с недоеденной снедью. Опрокинутые на пол высокие табуреты свидетельствовали о разыгравшейся в покоях трагедии. Де Пейн подошел к столу и взял винный кувшин; тот был пуст. Эдмунд принюхался, но ничего подозрительного не ощутил и поставил кувшин на место. Принц был пьяницей, он, что называется, не просыхал, и Нортгемптон от него не отставал. Два кубка во главе стола — из одного из них, очевидно, пил Евстахий — были совершенно пусты, даже осадка не осталось. Третий кубок, справа от кресла принца, был почти полон. Де Пейн, которому лекарь посоветовал быть поосторожнее, взял этот кубок и сразу почувствовал резкий неприятный запах, похожий на тот, что издает пустая сковорода, поставленная на огонь. Рыцарь поморщился и взглянул в окно. Надвигались сумерки.