Владимир Буртовой - Cамарская вольница. Степан Разин

— Казаку не на плахе умирать! — хрипел Максим и сплевывал попавший в рот песок. Лицо кривилось от боли и натуги: Митька заломил ему руку за спину, Аникей кушаком стянул локти. — Убейте лучше, стрельцы! Не сдавайте воеводе, Христом Богом заклинаю!

— Вот дура необузданная! — беззлобно ответил Митька Самара, забыв, что сам минуту назад едва не рухнул на песок двумя кровавыми половинками. — Живому да не думать о жизни! Побьют ежели тебя здесь, кому от того польза? Детишкам? Аль женке твоей?

— Мне польза, стрельцы! О-о! Пустите меня к моим казакам!

Когда Аникей переворачивал казачьего атамана со спины на живот, Максим успел увидеть, что около пушек бились еще его казаки, а среди них верный друг Петушок. Какое-то время огненно-рыжая простоволосая голова была видна над разбитой земляной стеной, потом к этому месту прихлынули малиновые стрелецкие кафтаны; недолго клубились дымки пищальных и пистольных выстрелов, слышался сабельный перезвон, крики дерущихся людей. Поблизости стонали и корчились от боли десятки пораненных… Потом, кроме этих стонов, ничего не стало слышно, прибрежная волна бесшумно наползала на песок, окатывая несколько тел, упавших на грани суши и моря.

— Ну, вставай, атаман, — негромко выговорил Аникей Хомуцкий. Он помог Максиму подняться на ноги, потом посмотрел на Митьку Самару — у того из пораненного плеча на кафтан просачивалась кровь. К ним со стороны земляного городка подбежал Еремка Потапов, возбужденный, с огромной ссадиной на лбу — угостился, не иначе, в рукопашной драке от какого-то дюжего казака! Хомуцкий распорядился:

— Перевяжи Митяя, да ступайте оба к челну. Вона наши стрельцы тамо врачуют друг друга!

К берегу, где темнели стрелецкие челны, сводили из земляной крепости взятых в плен казаков и мятежных стрельцов, многие из которых были ранены. Им также накладывали повязки, помогали разместиться на шатких челнах.

Приметив в толпе рыжеволосого Петушка, Максим Бешеный криво улыбнулся побитыми в рукопашной свалке со стрельцами губами, сказал караулившему его Аникею Хомуцкому:

— Сберег дружка мне Господь. Да к лучшему ли? Эх, сколь наших братков полегло… Не отбились!

— Не надо было долго сидеть здесь, покудова вас не налапали в гнезде, как наседок в плетеной корзине, — негромко, оглянувшись, выговорил пятидесятник. — И моих трое стрельцов из Самары теперь к дому не придут… Эх, жизнь наша подневольная, берут тебя кому не лень только, голова стрелецкая под стать разменной полушке, всяк над ней господин!..

Максим Бешеный с интересом вгляделся в лицо своего ухватителя и в глазах пятидесятника прочитал тоску и отчаяние. Что-то похожее на жалость к этому человеку шевельнулось в душе сурового казацкого есаула…

На острове по велению походного воеводы князя Львова стрельцы копали могилу для погибших мятежников. Своих же мертвых сотоварищей сносили к челнам везти в Астрахань к семьям. А кто прислан в эти края из Москвы или из других городов, тех под колокольный звон на городском кладбище схоронят с глухой исповедью.[79]

За скоротечным, но отчаянным боем не заметили, как туман оторвался от моря и растворился в легком ветерке. Теперь отчетливо виден северный берег Хвалынского моря, и после полудня с поднятыми парусами флотилия князя пошла от острова Кулалы на запад. Когда приблизились к берегу на расстояние в полверсты, многие стрельцы со стругов приметили двух верхоконных, которые до густых сумерек сопровождали струги, едучи вдоль воды, а потом растворились во тьме.

Кто были эти всадники? На этот вопрос мог ответить атаман Максим Бешеный. Но он и его товарищи, повязанные, лежали в трюмах в ожидании скорого и страшного суда астраханского воеводы, а потому и не могли видеть уходящих на северо-запад в верховья Яика Ивашку Константинова и Мишку Нелосного с горькими вестями к атаману яицкого казачества Леско.

Глава 3

В городе Астрахани

1

Осторожно, ногой нащупывая каменные ступеньки, воевода князь Иван Семенович Прозоровский, сутуля широкую спину, спустился в подземелье. Ради княжеского бережения его сопровождали дьяк воеводской канцелярии и два стрелецких командира, дежуривших в тот день при воеводе, хотя с дыбы у астраханских палачей — не рыба с крючка! — еще никто своей волей не срывался, чтоб счастливо уйти…

В душном и вонючем подземелье, куда свежий воздух поступал только через входную дверь, при трех масляных горелках по углам, за грубо сработанным, но крепким столом сидел подьячий в мятом сером кафтане и с большой заплаткой на правой поле, словно в то место кто-то сунул нарочно горящей головешкой. Перед подьячим лист исписанной бумаги, справа заточенные, а слева исписанные перья. Насупротив, на темной, серым камнем выложенной стене, изогнувшись, висел на вывернутых руках один из главных заводчиков яицкого мятежа атаман Максим Бешеный.

При появлении князя, боярина и воеводы Ивана Семеновича подьячий взвинтился головой от стола к низкому своду пытошной, и так, с согнутой шеей, поспешил навстречу грозному воеводе, держа перед собой легкое плетеное кресло.

— Оставь! — сурово осадил проворного подьячего Иван Семенович, с трудом принуждая свой организм дышать затхлым и смрадным воздухом, от которого сразу в висках начинало стучать. — Ныне нет у меня времени долго с вором балясы точить! Что нового с последних пыток речил сей вор? Должно, не шибко таился? Ведомо же, где конь катается, тут и шерсть остается! Где водырь идет, там и стадо бредет! Ну, что прознал от головника воровского?

Подьячий покосился на казачьего атамана. Голый по пояс, с рваными следами ударов плети на плечах, на спине и на заломленных руках, исхудавший и заросший до звериного облика, Максим Бешеный огромным усилием воли поднял голову. В его черных глазах отразился блеск горелок. Рот раскрылся, запекшиеся в крови губы шевельнулись, но вместо слов послышался лишь протяжный стон. Из недавно рассеченного чем-то острым лба на лицо стекала темная кровь, запекаясь на бровях и в усах…

— Твердит вор Максимка, — пояснил долговязый, с длинной бородой подьячий, — что стрелецкого голову Богдана Сакмашова волей казацкого круга показнили за его лихоимство и звероподобное отношение к яицким казакам, за утайку жалованья стрельцам и в том же, дескать, грозились и астраханскому воеводе… — сказал и тут же умолк, испугавшись не своих, а переданных атаманом слов.

— Что сказывал сей вор про Гришку Рудакова и о сошедших с ним воровских стрельцах? — Воевода и князь сурово глянул на сникшего казачьего атамана, но тот не видел гнева в больших полувыпуклых глазах Ивана Семеновича, не уловил жестокой усмешки, мелькнувшей на его губах: ему ли, воеводе и князю, всерьез принимать какие-то угрозы от шатучих людишек, которые носятся в иную годину по просторам России под стать ветром гонимым кустам перекати-поля!..

— Про Гришку Андреева сына Рудакова сказывал вор Максимка, — поклонился подьячий поясно, — что тот со ста и тридцатью стрельцами сошел с острова Кулалы в море на сыск воровского атамана Стеньки Разина, чтоб тако же пристать к воровству и разбою. А что с ними случилось по ушествию, того он, вор Максимка, не ведает.

— Кто первый зачинщик яицкого мятежа? — почти выкрикнул князь Иван Семенович, с трудом уже втягивая в себя воздух пытошной, от едкой копоти начало щекотать в носу и щипать глаза. — И кто из воров саморучно стрелецкого голову Богдана Сакмашова сажал в мешок? О том сказал ли доподлинно?

Воевода тяжело шагнул к стене с крючьями, потянул было руку рвануть бывшего атамана за бороду, но озноб омерзения сковал брезгливого князя: усы и борода пытаемого залиты темной кровью.

— Эко! Где кат Офонька? — вырвалось у раздраженного упрямством казака воеводы. А еще из-за вони в подземелье, из за того, что приходится вообще заниматься какими-то ворами да разбойниками, а не досугом в семье и на природе…

— Кат Офонька отпущен мною домой отобедать, князь воевода Иван Семенович, испуганно замигал глазами подьячий, ожидая гнева на свою голову. И поспешил ответить на воеводский спрос по делу: — Поименных зачинщиков яицкого мятежа вор Максимка Бешеный не назвал, отговариваясь, что в тую самую пору не был на берегу Яика, а в городе собирал казаков и стрельцов к походу на Кулалы.

— Ну ин быть по тому его сказу, — у князя Ивана Семеновича в голове словно тысяча кузнечиков затрещали, один громче другого. Он чувствовал, что еще десять минут, и стрелецкие командиры, которые в безмолвии стояли за его спиной, вынуждены будут уволакивать его из пытошной под руки, совсем потерявшего сознание. — Подай, Прошка, именной список всем яицким ворам и изменщикам. Государь-батюшка Алексей Михайлович повелел пущих воров слать к сыску на Москву. Сколь их тут?