Владимир Буртовой - Cамарская вольница. Степан Разин

Михаил Хомутов поразился такой безумной затее, с сожалением глянул Константинову в глаза, негромко, в раздумии сказал крестному:

— Куда он кинется с горсткой удальцов? На великую свою погибель? И вас в тот омут затянет, не выберетесь…

Ивашка Константинов возразил растерянному крестнику:

— Ничего себе, хороша горстка! Знает, должно, воевода Прозоровский, какая сила собирается к Степану Тимофеевичу! Серега Кривой с тысячью казаков и стрельцов побил стрелецкого командира Аксентьева на Карабузане и ушел уже к Разину. Теперь вот походный атаман Алешка Каторжный две тысячи собрал. Наши яицкие казаки в большом сборе, к нам сюда идут, — добавил от себя Ивашка Константинов. — Видишь, весь казацкий и стрелецкий мир понизовой поднялся. И с Запорогов до тысячи казаков с атаманом Бобой пришли…

— А все же не московская рать бессчетная, крестный Иван! Супротив той рати не устояли польские, да литовские короли, да султаны крымские и турецкие совокупно! — и Михаил Хомутов осуждающе покачал головой, видя беспредельное упрямство крестного. — Вас и себя жалеючи, говорю: покоритесь силе! У князя супротив одного вашего казака по четыре стрельца выйдет! И на каждом струге по две пушки. Побьют ведь всех!

— На то и казаки мы, чтоб от пули смерть принять! Это куда легче, чем висеть у воеводы в пытошной на дыбе и поджариваться на красных углях! Ад не у Господа на небесах альбо у чертей в земной утробе! Ад у воеводы под домом, в пытошной! Мы не дорожные тати и душегубы какие… Что у серого волка в зубах, то, вестимо, Егорий дал![78] Ну, а воеводе не так просто будет нас ухватить, со святыми ли, без святых ли… Иди, крестник, и скажи воеводе: Бог и сабля нас рассудят!

Михаил Хомутов молча посмотрел в лицо Ивашки Константинова, похоже, прощаясь с ним навеки, слегка поклонился, чтоб издали воевода не приметил его слабоволия, и, прежде чем повернуться к челну, сказал напоследок:

— С воеводой на стругах две сотни самарских стрельцов… Не хотел бы я сойтись с тобой, крестный, там, — и взглядом указал на земляной городок. — Нет у меня да и у иных стрельцов злости, чтоб кидаться в драку, как кинулись бы, скажем, на турка или на крымца набеглого… А стрельцам своим скажу, чтоб берегли тебя от прицельной пули да от сабли, коль опознают в лицо. Только ведь пуля иной раз и слепа бывает… Так что прости, крестный, ежели что… Под присягой тяжкой ходим.

— Прощай и ты, крестник Миша… — у Константинова от печали даже в горле запершило, и он кашлянул негромко. — А случится ежели смерть мне, зла на тебя и на однородцев из Самары с собой не унесу… Каждому свою дорожку на земле топтать. Наши здесь пересеклись, чтоб разойтись навечно…

Стрелецкий сотник отрешенно развел руками, словно потерял что-то бесценное и родное, потом повернулся к челну и неспешно пошел к воде, а Ивашка Константинов, также удрученный встречей и трудным разговором с крестником, побрел по сухому песку вверх. Максим Бешеный встретил его у ворот, увидел сумрачное лицо, озабоченно и с тревогой спросил:

— Отчего такой… смурый?

— Крестника своего из Самары встретил, стрелецкого сотника. Воевода Львов взывает сложить пищали да сабли, царскую милость за то обещает! — громко добавил Ивашка Константинов казакам и стрельцам, которые следили за своим переговорщиком, а теперь сошлись поближе послушать, что он скажет.

— Ну как же! За своего брата, стрелецкого голову Сакмашова, бояре всем нам дадут по поместью — в сажень длины и столь же глубины! — со злостью и смехом выговорил Максим Бешеный, чтоб все знали о разговоре с воеводским посланцем, который теперь плыл на челне к стругам, шестому с правого края, — там, стало быть, князь Львов находится.

— Так что же, казаки, стрельцы! — громко, привстав на груду связанного ивняка, спросил походный атаман. — Понесем повинные головы под воеводский топор? Аль дадим напоследок боярскому племени по зубам, чтоб искры из глаз полетели?

Казаки дружно ответили:

— Дадим, атаман!

— Лучше здесь в драке пасть, чем кончиться на дыбе!

— Сабля милее воеводской плахи! Пуля стократ слаще жаровни под ногами!

Отчаянный до драки Петушок вскинул над шапкой кривую саблю, всех перекричал:

— Знали, не на пир собрались! Что ж теперь слезами исходить! Биться будем, а там каждому Господь в защиту! Спокон веку так — живой не без места, мертвый не без могилы!

— Добро, казаки и стрельцы! — Максим Бешеный снял шапку, поклонился всему своему небольшому войску, сказал возможно бодрым голосом: — В ночь, думаю, воевода не полезет… А посему готовить прощальный ужин, разопьем по кружке вина, по-братски исповедуемся друг перед другом, а поутру ударимся саблями с боярскими псами!

— Што и говорить, атаман, гоже так будет!

— Послужим Степану Тимофеевичу здесь, и тутошние воеводы ему клятые враги! А кто в сердце слаб, пущай сплывает к воеводским стругам и кладет на палубу саблю, того не осудим и не проклянем, потому как это дело совести самого человека, нельзя силком на смерть тянуть! — добавил Ивашка Константинов, считая своим святым долгом дать возможность уйти тем, кто захочет так поступить.

— Разумно сказал, Иван, пущай так и будет! — согласился походный атаман, потом добавил: — Вольному воля поступать как захочет!

Часть казаков ушла к шалашам готовить ужин, остальные остались у стен в карауле — не грянул бы в сумерках хитрый воевода, помышляя взять казаков, как кур на насесте, сонными…

Максим Бешеный отозвал в сторонку Ивашку Константинова и Мишку Нелосного, усадил рядом, на ненужных теперь кольях, строго, чтобы пресечь всякие препирательства, повелел обоим:

— Как ночь перевалит за половину, вам, связав из хвороста вязанки и запихав туда сабли и копья, плыть мимо стругов к берегу…

— Как? Тебя оставить, а самим… — начал было возражать Ивашка, но Максим резко остановил его, хлопнув ладонью о колено:

— Сказал же — вам обоим плыть к берегу! Там у Мишки схоронены в тальниках два коня… Вот и скачите к Маринкиному городищу, скажите атаману Леско, что нас тут побили. Ежели не всех, то многих! Кого и в Астрахань сволокут в пытошную, — добавил мрачно Максим, — так то не краше смерти будет, сами знаете. Пущай Леско нас не дожидается, а с казаками идет к Алешке Каторжному… Славно хоть то, что старый Рудаков с припасом ушел — подсобит Разину, не зря ляжем на этих песках.

Максим Бешеный умолк, задумчиво поднял лицо вверх. В черных глазах отразились яркие звезды, но со стороны трухменского берега наползала туча с ровно подрезанной верхушкой. То и к лучшему, его посланцы легче проскользнут мимо воеводских стругов. Увезти бы так всех, да не на чем, сидеть теперь им на острове, как ракам на мели!

— Ну, браты, идите и готовьтесь. — И Максим пожал руки друзьям, те скоро пропали за кострами — ушли к себе в шалаш. Максим подошел к стене, встал около пушек. Рядом Петушок во все глаза следит за стругами, которые большими черными утицами едва приметно покачивались на спокойных в безветрии волнах.

— Тихо? — спросил Максим, облокотившись на плетень, — не шебутятся стрельцы?

— Не-е, сидят альбо спят спокойно. Ежели дернутся с места, приметим. Я тут же сполох из пушки ударю. — Помолчал несколько, как бы раздумывая, печалить атамана известием или же смолчать. Потом все же решился: — Трое стрельцов, Максим, сошли с острова. Вона туда, на косу, пробрались будто неприметно, без пищалей и без копий, только с саблями, зашли в воду и уплыли. Не стал я сполошить тебя, сам же сказывал…

— Добро сделал, Петушок, кто хочет, тот вправе так делать, — в раздумии тихо ответил Максим Бешеный. — Иные к нам пристали не из великой любви к воле, а из желания разжиться зипунами… Что ж, по-людски их понять можно… Я повелю тебя здесь покормить. Вино до боя не дам, а то начнешь носом клевать да мимо воеводской головы ядра кидать. А нам надобно, чтоб ему аккурат в лоб влепить!

— Уразумел, атаман. — Петушок со вздохом утер отвислые рыжие усы, потом сказал: — Мою кружку я отдаю дядьке Ивану. Ему в пользу, злее в драке будет, да и вода не совсем теплая.

К ним вскоре подошли Константинов и Нелосный, у каждого в руках по доброй вязанке хвороста.

— Хорошо оружие умотали? — спросил Максим. — Не выпадет? А то в степи и от шакалов нечем будет отмахнуться.

— И сабли положили, и по копью всунули. Вон наконечники торчат, — ответил Константинов, поворачивая вязанку ивняка к глазам атамана. — Ну, пора… Стемнело, да и туман подернулся уже над водой. Простимся, брат.

— Туман вам на пользу. Старайтесь тихо прошмыгнуть между стругами, они стоят друг от дружки саженях в пятидесяти. Да не суйтесь к стругу с воеводой, там наверняка дозорные не спят, следят за нами в три глаза.

— Уразумели, Максим… Ну, авось Господь сбережет нас, тогда и свидимся, — сказал Ивашка Константинов, обнимая Максима троекратно и по-мужски крепко.