Распознавания - Уильям Гэддис
«Когда яркий весенний день приблизился к своему мирному завершению, я вышел из кельи, назначенной мне сухощавым, но полным сил старым приором и где я познал непривычные муки одиночества, бессонных ночей и спартанского питания…» Печатать приходилось одной рукой, потому что второй он тянул ленту, поэтому работа шла с почтительной медлительностью. Через какую-то щель в этой огромной куче камней до него доносились выдохи органа, а висящий сверху свет, в лучшем случае тусклый, становился все тусклее с каждым нарастанием музыки. На полу подле него, где он и бросил, лежали скомканные тексты вчерашнею дня, тактично красноречивое описание приготовлений в ризнице перед великой службой, которые, при перечитывании после замечания высокой женщины, показались слишком тактичными и слишком красноречивыми, и он понял, что его могут понять превратно. (К этому привело дуновение ее парфюма.)
«Под ясным пологом весенней ночи, усеянным звездами, тьму преобразили голоса людей, высоко вознесенные в блистающем послании веры всем людям человечеству. В это мгновение мне вспомнилась простая искренность на лице святого Доминика Франциска Дом святого пера великого испанского художника Эль неизвестного испанского художника прошедших веков, и та же самая сияющая вера проявилась в фигурах облаченных в рясы фигурах передо мной, твердым шагом уходящих во тьму. Как не почувствовать в это славное мгновение, что это вера озаряет им путь, когда они несут евхористию своему любимому настоятелю, находящемуся сейчас между жизнью и смертью. Быть может, тот же грегорианский распев, что поднимался к этим самым стенам несколько тысячелетии столетий назад, поднялся кротко раздался опять вновь, слишком мягкий, чтобы отдаваться эхом от камней. Напротив, чувствовался вдохновляющий намек, что простая и прекрасная мелодия всегда жила в этих камнях, свидетельствовавших и слышавших набожность с незапамятных времен, и теперь происходящее перед ними свещенное священное действо вывело ее наружу. Они не торопились, несмотря на страсть какое важное священное дей цель, но двигались одновременно и неумолимо, и смиренно перед волей Того, кто вывел их для этого священного, чтобы нести евхаристию любимому кроткому человеку фигуре, сейчас уходящей из жизни, что связала их вместе, как не торопилось и их пение в этой тьме, лежащей на земле, по которой они шли. Потому поздно той ночью, когда любимый старый почтенный человек ушел за завесу к своей Божественной Награде, я лег обратно на свою жесткую постель и задумался о мире, чьи звуки еще звенели у меня в ушах и куда я обязан скоро вернуться, о мире, от которого он так давно добровольно отгородился, о мире тщеславия и себялюбия, лжи и обмана, войн и военных слухов{507}, людей, служащих и Богу, и маммоне…»{508}
Он остановился, чтобы посмотреть на стену с пустым квадратом между пишущей машинкой и укоризненной табличкой над столом. Свет потух почти до лишь цвета и снова усилился, на что снаружи в стекло ударилась птица и принялась порхать у окна; но выдающийся романист ничего не видел и ничего не слышал, готовясь к рывку:
«И вдруг ни с того ни с сего мое сердце зашлось екнуло в груди, когда я понял обрел истинное значение в послания в послании, принесенном поднесенном для всему человечеству, всех вер, и убеждений, и цвета кожи, в этом символе вечной жизни. И кости словно уже не прорезали плоть на жесткой постели, где я лежал, и меня окутывал ночной воздух, но то была весенняя ночь, и она подняла меня на ноги. Ибо пусть свет их свечей казался таким маленьким на фоне гигантской тьмы ночи, они все еще сияли вдалеке, как они жизни что они вели ведут сияют во искупление перед Тем кт Кто создал всех, во искупление темных деяний мира, в котором они. Нет, думал я, не может быть, чтобы они жили впустую. И, пока новая жизнь поднималась воздуха в воздухе всюду вокруг меня, символ, что несли те добрые люди одному из своего числа, кого скоро заберут от них, среди них средь них стал частью этой той жизни. Глубокое чувство Весны, и воскрешения всей жизни, парализовало меня в тот миг, с даже сейчас, приближалась Пасхальная неделя, а с ней — послание о загробной жизни, и всему человечеству всем людям, та надежда в нашем сердце{509} в каждом сердце, что открывает порталы к его собрату службе собрату человеку., и в этом выражении Его божественной воли, больше не не боится смерти боле, но находит добывает обеспечивает гарантирует обретает близит приближается к Воскресению».
Выдающийся романист откинулся на спинку стула, провел кончиками пальцев по лбу. Потом резко встал, отвернулся от своего достижения. Его грудь, запавшая во время этого экзерсиса, наполнилась глубоким вдохом, и жирные штрихи почетного артиллерийского полка выступили вперед, когда он широкими шагами прошел по комнате к окнам. Он веровал, но осознал, глядя теперь на волны крыш внизу, искривленные в коленопреклонении, с фасада, испещренного пятью веками, что это был просто вопрос времени. В это мгновение у стекла запорхала птица. Ее крылья бились о стекла, она цеплялась хрупкими когтями за разделяющий их переплет. Она стукнулась в стекло, одновременно поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы не ударить клювом, раскрыла хвост для равновесия. Если ее привлекал свет, тот скоро погас; поскольку птица пропала, когда романист перенес одеяло к окнам и лег спать на полу. Ему казалось, он это им должен.
И заодно на следующее утро, при пробуждении в чувственном убежище кровати, было нетрудно поверить, будто он спал на твердых кирпичах. На них он
