Распознавания - Уильям Гэддис

Раздался стук в дверь, и — Se puede? хриплым шепотом.

— Fra Eulâlio?..[366] выдохнул он.

Дверь едва приоткрылась, показалась старушка, тыкающая себе в горло большим пальцем так, будто там что-то застряло. — Café[367], про шептала она таким голосом, будто и правда, и пропала в темном извили стом проходе от его апартаментов. Он встал, надел черный галстук, дал опуститься краешкам губ — и глаз — и направился на выход. Но на пороге остановился, оглянулся, словно из страха что-то упустить. В конце концов, он был здесь, ждал, уже три дня.

— О Боже мой!..

— Вуммп?

— Она помочилась на это… как оно называется. Плохая собачка! Плохая безбожная собачка!

— Милое было бы местечко для вечеринки, сказал муж высокой женщины, задержавшись оглядеться, пока Хуки-лау рвалась в сбруе, закупоривающей ее с обоих концов, и тянула высокую женщину к самшитовой изгороди.

— Вечеринки, Боже мой!., даже не начинай. Ради чего мы сюда столько добирались? Надеюсь, больше в жизни не увижу вечеринку. Она отдернула собачку от готической колонны и добавила, — Ты с самого прибытия только и говоришь о том, как бы выпить.

— Ну а ты только и говоришь, как бы поесть.

— Неправда, я на диете, и ты это знаешь. Что еще остается в этой стране, кроме диеты?

— Ну, когда ты не говоришь, как бы поесть, ты говоришь, как бы не есть. Ничем не лучше. Он стоял, окидывая взглядом готические своды клуатра. — И тем более, пробормотал он, — в таких местах обычно кормят получше, чем во многих отелях.

— Все еще не понимаю, почему ты так стремился сюда ни свет ни заря.

— Ты бы тоже стремилась, если бы платила за машину. И не было никакой зари, одно название. Сама посмотри. С тем же успехом сейчас может быть… коктейльный час.

— Вот видишь?., а я о чем. Они шагали в тишине, пока она не показала пальцем с алым ногтем, — Посмотри на те висящие старые цепи, они все сохраняют, что под руку попадается. И гляди!..

— Что?

— Тот человек, это не… в твидовом костюме, видел? Я знаю, что встречала его фотографию на книжных обложках.

— Да, это он. Я его видел. Надо было догадаться, что он ошивается в таких местах.

— Я всякое о нем слышала, что он… Да?

— Что.

— Такой?

— Не знаю. Он не касался женщины с тех пор, как от него ушла третья жена.

— Ушел, наверное, не заметил нас. Как думаешь, что он здесь делает? Я всякое слышала о жизни в монастырях.

— У него так себе с воображением. Наверное, опять книжку пишет.

— Он уже штук пятьдесят написал. Если ему и было что сказать, к этому времени уже должен был. Зачем их всё публикуют?

— Потому что он их всё пишет. А издателю простой станков обходится дороже, чем их работа, вот они и подкидывают туда все подряд. В его голос вкралась угрюмая нотка воспоминания.

— Ну ничего, сказала высокая женщина, взяв его руку в пять алых ногтей, — мы об этом забудем. Она поискала вокруг, что бы прокомментировать, и ее взгляд упал на собачку. — Как думаешь, ей нужно носить пояс в монастыре?

Он рассмеялся, или простонал, было непонятно.

— Пусть носит, я видела, как на улице на Хуки-лау очень многозначительно косился какой-то дурной козел.

Но муж был не рядом с ней. Он остановился, чтобы оглянуться на клуатр.

— О чем теперь думаешь, пойти в монахи, Боже мой?

Он повернулся, чтобы послушно вернуться к ней, и, встав рядом, пробормотал, — Ну конечно. В монахи. Лучше сдохнуть.

Но мужчина в ирландском твиде определенно их видел и — возможно, впервые за взрослую жизнь, — не хотел быть узнанным. Он попятился от колоннады, вдоль стены, пока не оказался у двери, и тогда попятился в нее. Прошел через галерею, в другой двор, где чуть не был сбит бродящей туда-сюда, погруженной в требник фигурой в вездесущей коричневой рясе, схватился за руку в болтающемся рукаве и чуть не упал, отшатнувшись в попытке не раздавить голые пальцы, торчащие из сандалии, проскрежетал первые слова извинения и осекся при виде нежной и ледяной улыбки, едва избежал падения задом наперед в мавританский фонтан, подоткнул черный галстук и, наконец, бочком зашел в дверь, обнаружив, что попал в sacristia с одного конца, когда человек — тот же, кого он видел на нетвердом пути через площадь, — пропал из противоположного с чем-то большим и неудобным под мышкой. Выдающийся романист к этому времени не только запыхался, но и взбудоражился до значительной степени бдительности, и ему хватило лишь взгляда на стену, чтобы квадратное невыцветшее пространство заверило его в пропаже картины. То ли из отчаянной надежды в какой-то мере искупить столкновение секундой ранее, то ли из-за внезапной возможности отплатить за проявленное здесь к нему безропотное гостеприимство, то ли просто ради шанса в чем-то поучаствовать, медлить и размышлять он не стал, а ринулся через помещение, стараясь набрать достаточно воздуха для окрика. Он отчетливо видел человека, дал бы руку на отсечение, что тот в бегстве скривил и без того узлистое лицо в ухмылку, но по прибытии на другой конец sacristia преследователь не знал, в какую из двух дверей ушел похититель. Не стал он медлить и размышлять и над этим, а открыл ближайшую, призвав в легкие достаточно дыхания, чтобы крикнуть, — Что вы здесь делаете!., в глубины церкви. Услышан ли его зов поверх Те Deum[368], романист не понял, но опять медлить и размышлять не стал, а закрыл эту дверь как можно быстрее и распахнул вторую. В каменном коридоре стояла бы темень, если бы не светила лампочка в конце, и к ней он и поспешил, выкрикнув на том дыхании, какое было не жалко, — Куда вы с этим собрались! Кто вы?!

— Да, что вы с этим делаете?.. Где вы? повторил он, когда достиг висящей лампочки, от которой на каменном полу почти не было его тени. Он замешкался и, показалось ему, ничего не услышал. — Куда вы делись? Где вы? потребовал он ответа у стен. — Ну-ка! Он посмотрел на свою руку, поднятую перед собой. Она мелко дрожала. Затем ему показалось, что он услышал, как что-то тихо скребется, и на цыпочках последовал на звук, пока не нашел маленькую комнатку, где единственным источником света было серое небо за окном высоко за пределами досягаемости. И там, на полу с приставленной перед ним к стене картиной, сидел тот человек.

— Так, вы… что вы…

Человек посмотрел