Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

– Можно взять что-нибудь теплое?

– Можно. Только сперва покажете.

Сестры прошли в комнату. Ольга тихо заплакала, обняв Варвару, но та отстранила ее, прошла к шкафу и, не раздумывая, сняла белое свадебное платье.

– Гы!.. – захохотал один из охранников. – Взбесилась!

– Молчать, – тихо сказал начальник, сосредоточенно прощупывая платье. – Можете взять. Пошли.

4

У дома стояли две пролетки с поднятым верхом. Варю усадили в первую, повезли куда-то, но она ничего не ощущала. Она выпала из времени и пространства, не знала и не хотела знать, куда и зачем ее везут, а в голове назойливо повторялись строчки простенького стихотворения Никитина: «Тишине и солнцу радо, по равнине вод лебедей ручное стадо медленно плывет… Тишине и солнцу радо…» Она читала эти стихи детям в канун отъезда – Мишке, Анечке, Руфиночке, а теперь строчки вновь зазвучали в ней, зазвучали назойливо, но спасительно, вытесняя все мысли, которые могли только обессилить ее. «Тишине и солнцу радо…»

А везли ее совсем недалеко: в недостроенный дом Кучновых, куда тревожным осенним вечером крался Василий Парамонович и который отдал с великого страху неизвестно кому. У ворот ей велели сойти и повели огромными подвалами, перегороженными дощатыми стенами на камеры – мужскую и женскую. Лязгнул засов, Варю втолкнули в полумрак, освещенный пятеркой тусклых керосиновых фонарей под сводчатым потолком, в густой, спертый воздух никогда не проветриваемого помещения, в шепот, стоны, тихий плач неразличимых женщин.

– Старшая! Пополнение прибыло.

От стены отделилась точечка света, поплыла к Варе: только старшая имела право на личную керосиновую лампу. Подошла, осветила, обдала шепотом:

– Варя? Варенька, это ты? Господи, не узнаешь? Я – Анна. Анна Вонвонлярская. Я первенца твоего крестила.

– Да, да, конечно. Я искала тебя.

– Идем. Спать будешь со мной.

Анна провела ее в свой угол. Под ногами шуршала солома, которой был покрыт каменный пол; на ней вповалку спали женщины, но у Анны оказался старый пружинный матрас и ватное одеяло.

– Привилегии теперь начинаются с застенков. Ложись, прижмись покрепче, согрейся и рассказывай.

Еще не успев согреться, Варя начала рассказывать. Коротко, самое основное – жарким шепотом в ухо.

– А потом меня почему-то арестовали.

– Потому что ты просила. Они терпеть не могут, когда просят нечто нематериальное. Шубу с чужого плеча, сервиз, взятый при обыске, даже комнату могут дать. Но – с досадой или, наоборот, громко, с речами. Я прожила бурную жизнь, Варенька, но никогда не интересовалась ею. Писала рассказы для «Задушевного слова» и дамских журналов, скандально развелась с мужем, потому что хотела независимости. А законы жизни – самой обыкновенной, которая катилась мимо меня, – начала понимать только здесь. И первый ее закон: не проси. Ты его нарушила и сразу же оказалась в кутузке.

– Меня… убьют?

– Они все очень дружно и согласованно твердят, что это следственная тюрьма. Иногда вызывают на допросы целыми партиями – так объявляют, по крайней мере. Правда, с допросов никто еще не возвращался, но все убеждены, что там арестованных сортируют: кого – в настоящую тюрьму, кого – на волю. Так говорят. И верят.

– И ты веришь?

Анна помолчала. Потом крепко обняла Варвару:

– Я открыла второй закон новой жизни: не бойся. Вот ты захватила с собой свое подвенечное платьице, и правильно сделала. Кстати, знаешь, где мы с тобой сидим? В подвале дома Кучновых, где Оля мечтала устроить рай.

Так началась Варина тюремная жизнь. По утрам их бодро поднимала Анна Вонвонлярская, строго следила, чтобы все умывались и приводили себя в порядок до того, как охрана принесет утреннюю порцию жидкого пшеничного супа из воблы. Назначала наряды: кому убирать камеру, кому выносить огромную – несли четыре женщины – парашу. Новеньким полагалась неделя, чтобы обвыклись и успокоились, но Варя уже на второй день стала помогать в уборке. Анна обращалась ко всем с подчеркнутой вежливостью, но не потому, что в подвале в основном сидели дамы известных в городе фамилий, а создавая фон общения, контрастирующий с матерщиной и грубостью охраны. И не возникало ни споров, ни ссор, и хотя петь запрещалось, читать стихи запретить забыли. Их читали наизусть, порою целыми поэмами, странно звучавшими в вечном полумраке под сводчатыми потолками.

Иногда ночью тишина нарушалась топотом сапог, руганью, стуком прикладов, пронзительным скрипом несмазанных запоров. Порою слышались крики, однажды отчетливо прозвучало: «Не поминайте лихом, братцы». Естественно, что вся женская камера мгновенно просыпалась, тревожно шушукаясь.

– Не бойтесь, – спокойно говорила Анна. – Это на допрос.

Обычно стража подходила к мужской камере – первой от входа в подвал. Но в ту ночь сапоги, остановившись подле нее и кого-то вызвав, затопали не назад, а вперед. И засов заскрипел на двери их камеры.

– Старшова и Вонлярская, на допрос!

– Я – Вонвонлярская.

– Все одно – вон.

– Идем.

Анна торопливо собрала пожитки, сунула соседке, шепнув: «Разделите нуждающимся. Вы теперь – старшая». Все молчали, даже охрана, и поэтому Анна расслышала треск лопнувшего шелка: Варя торопливо натягивала свадебное платье. А оно давно уж стало мало ей, дважды рожавшей, швы не выдерживали, рвались.

– Скоро? – крикнул старший конвоя. – Давай, бабы, шевелись.

– Сейчас. – Анна где-то нашла английскую булавку, застегнула прореху на платье, шепнув: – Правильно, Варенька. Умирать надо красивой.

Их вывели в коридор, тускло освещенный двумя фонарями. У входа ждала группа арестантов – мужчин, и, как только женщины приблизились, раздалась команда. Все строем поднялись по лестнице, которую Оля когда-то мечтала покрыть коврами, и вышли во двор. На улице за воротами урчал мотор несуразно длинного грузовика. В кузове его уже сидели вооруженные люди, и арестованных начали грубо и быстро подталкивать в этот кузов. Анна и Варя влезли последними и, как приказали, сели на холодный ребристый пол. Снова выкрикнули команду, кто-то залез в кабину, кто-то встал на подножки, и машина, ревя мотором, наконец-то тронулась с места.

И опять Варя никогда не могла вспомнить, долго ли ехали, куда и ехали ли вообще. Но они ехали долго и медленно, подпрыгивая на крупном булыжнике мостовых и пугая ревом мотора мирных обывателей, спавших, а более того изображавших спящих за темными окнами домов. Что-то шептала Анна, но Варя, слыша ее, не понимала ни слова. Она чувствовала, что едет по своему последнему пути, но не верила, не могла поверить тому, что чувствовала. В голове ее мелькали детские лица, давно пропавший муж, Таня, отец, Руфина Эрастовна, но ни разу – Ольга. Какая-то внутренняя сила не пускала сейчас старшую сестру в ее обрывочные воспоминания. А страха не было: его вытеснила полная отрешенность от всего, что происходило сейчас, и