Сборщики ягод - Аманда Питерс
– Было больно?
Я вздрогнул от ее голоса. Силясь вспомнить то, что происходило больше тридцати лет назад, я почти забыл, что она рядом.
– Наверное. Столько лет прошло, трудно вспомнить все подробности. Что-то помнится ясно, а какие-то вещи, даже те, которые прекрасно помнят другие, – их для меня словно не существует. К тому же дело было много лет назад, столько всего после этого случилось, память переполнена.
Она кивнула и подала мне чашку, проследив, чтобы я обхватил ее пальцами. Бывают дни, когда я так слаб, что не могу ничего удержать в руках. В такие дни я ощущаю себя более чем бесполезным.
– Помню, меня спрашивали, какое сегодня число. А я мог вспомнить только тот день, когда Бен приехал. Задавали мне этот вопрос каждое утро, когда я просыпался в больнице. Сначала здесь, дома, в той больнице, где ты родилась, а потом меня отправили в Галифакс, чтобы я снова научился пользоваться руками и ногами. И вот полюбуйся теперь.
Я повернулся к ней и улыбнулся. Это была шутка, но иногда трудно увидеть смешное в смерти, особенно когда сидишь от нее в двух футах.
– Ты прекрасно выглядишь.
Мы оба повернулись, когда к дому подъехала знакомая синяя машина. За рулем сидел Джеффри. Я кивнул ему, но он не вышел, а ждал Лею в машине.
– Отвести тебя в дом перед тем, как я уеду?
– Нет, я, пожалуй, еще посижу здесь. Мэй мне поможет, когда с работы вернется, или Бен, если не забудет, что я здесь. – На сей раз она вознаградила мою шутку улыбкой. – На следующей неделе увидимся?
– Конечно. – Она наклонилась и поцеловала меня в щеку, а потом взяла сумочку. – Приятного вечера.
Лея помахала мне с пассажирского сиденья, машина сдала назад, и они уехали. Я снова был один, как в ту ночь, когда проснулся в больнице, ничего не понимая и не в силах пошевелиться.
* * *
Когда я проснулся второй раз, был день, а в кресле рядом с кроватью сидел отец, листая «Ридерс дайджест» с потемневшими от старости страницами. Мне удалось открыть глаза, но говорить я не мог; изо рта у меня торчала трубка. Я попытался заговорить, закашлялся, и от боли снова закрыл глаза. Потом к жужжанию машин добавились голоса, знакомые и незнакомые.
– Джо, ты знаешь, где находишься?
Другой голос:
– Джо, ты помнишь, что с тобой случилось?
Знакомый голос:
– Джо, проснись, мой мальчик. Не пугай маму, выздоравливай.
Я открыл глаза и увидел незнакомых людей, которые вынимали одну трубку, вставляли другую, нажимали на кнопки, меряли мне температуру. Не помню, чтобы до этого меня трогало сразу столько рук, и мне это не нравилось. Я снова попробовал отодвинуться, но тело не слушалось. Хотел найти отца, но один глаз как будто съежился. На следующий день я узнал, что у меня сломана глазница и глаз почти полностью заплыл. А еще узнал, что у меня перелом черепа от удара об асфальт, перелом таза от столкновения, перелом запястья, сломано десять из двенадцати ребер слева, проколото легкое и, возможно, травма позвоночника – но это врачи смогут определить только после того, как спадет отек.
– Везучий ты парень.
Я попытался кашлянуть, и тут в поле зрения возникло лицо отца. Тяжело смотреть на сильного мужчину в таком страхе. Сперва мне показалось, что он злится на меня, но потом он сказал, что это был просто страх и ничего больше. Мы все пытались как-то смягчить мамино горе, но никто не задумывался, каким грузом потеря детей ложится на папу, вплоть до самого того случая. Пока я не взглянул на него заплывшим глазом и не увидел боль и тревогу.
– Джо, я съезжу быстро домой за мамой. Я отвез ее отдохнуть, но, сам понимаешь, если я не верну ее сейчас, она мне никогда не простит.
Прежде чем уйти, отец коснулся своей теплой рукой моих холодных пальцев. Должно быть, я снова заснул, потому что, когда открыл глаза, в кресле у кровати сидела мама, щелкая вязальными спицами в такт с пульсометром.
В местной больнице я пролежал шесть недель, пока не сняли гипс и швы и дыхание наконец не перестало причинять боль. Мама сидела со мной с восхода до заката. Она читала мне вслух книги, оставленные родственниками пациентов в приемной. Когда силы ко мне начали возвращаться и кожа снова стала коричневой, а не красно-сине-желтой, мама принялась напоминать мне, что все это результат того гнева, что расцвел у меня в сердце после гибели Чарли. Мама говорила о моем гневе как об отдельном существе, от которого следовало избавиться, выселить, как беспокойного жильца. После того как врачи объявили, что я буду жить, папа с Беном отправились в лес водить богатых людей на охоту. Они привозили мне ежевичное варенье и лосиное жаркое от тети Линди.
– Тетя просила тебе передать, чтобы вел себя хорошо и приезжал в гости поскорее, – сказал папа, отдавая маме жаркое.
– Стоило переживать все это, чтобы после она задушила тебя в объятиях, – пошутил Бен.
Я попытался рассмеяться, но скривился – тело еще не было готово смеяться.
Мама обернулась и шлепнула Бена по ноге.
Когда меня перевозили в реабилитационный центр в городе, чтобы снова научить ходить, Бен и Мэй ехали сзади. Отеки наконец спали, и врачи смогли добраться до позвоночника – все оказалось не так ужасно, как они боялись, но и не слишком хорошо.
– Просто надо заново научить твое тело и мозг работать вместе, а для этого требуются упражнения, – объяснил новый врач.
Мэй сняла с койки грязно-коричневое одеяло и постелила вместо него яркий шерстяной плед из моей спальни, а Бен поднял меня из кресла-каталки и перенес на кровать. В реабилитационном центре было больно, тоскливо и одиноко, но через шесть месяцев я вышел оттуда с годичным рецептом на болеутоляющие и легкой хромотой – но на своих ногах. А это было самое главное.
Бен так и не вернулся ни к Нине, ни в Бостон. Из-за меня он остался дома. Я задолжал очень многим, но никогда уже не смогу вернуть эти долги, и осознание этого давит. Мне отдавали свое время, любовь, свои тела, поверяли тайны. Я же отдал так мало. Сначала Нина присылала открытки, но все реже, и потом они прекратились. Следующим летом работать мне не разрешили – это решение единолично приняла мама в день, когда я вернулся домой. Мне нужен был полный покой
