Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

Леонид остался у порога, оглядывая небольшой кабинет с письменным столом, широким диваном и тяжелым купеческим сейфом в углу. Спиной к нему у окна стоял коренастый человек во френче с аккуратной кобурой браунинга на офицерском ремне. Он молчал, и Старшов молчал тоже.

– Хорошо ты влип, – сказал хозяин кабинета и повернулся.

– Барон?.. – шепотом удивился Старшов.

– Титулы отменены. – Фон Гроссе опустился в кресло за столом. – Садись. – Полистал папку, лежавшую перед ним, захлопнул, поднял усталые, в рыжих ресницах глаза. – Избиение помощника Дыбенко при исполнении служебных обязанностей, сопротивление караулу, болтовни на двадцать страниц донесений.

Все было не так, но Леониду не хотелось ничего объяснять. Не только потому, что это унижало, а потому, что никакие разъяснения бывшему другу были не нужны: фон Гроссе вызывал его не для объяснений.

– Стоит веселому рыжему немцу дорасти до солидного кресла, как у него сразу же меняется тон.

– Твое счастье, что удалось разыскать Давида Филькевича.

– Я не знаю никакого Филькевича.

– Дыбенко настаивал на расстреле, – не слушая, продолжал фон Гроссе, – однако деньги, как всегда, перевесили.

– Насколько помню, я ударил Железнякова. Дыбенко вообще тогда не было. И при чем деньги? Какие деньги?

– Не помнишь, и слава богу. А мы все помним.

– Кто – мы?

– Чека. – Гроссе с удовольствием произнес это слово и с удовольствием наблюдал за Старшовым. – Ладно, уговорили мы Павла, свое ты отсидел, и теперь вопрос, что с тобой делать.

– Если я свободен, то отправь меня в Княжое. К Варе и детям. Я – учитель, буду учить детей. Ведь должен же кто-то их учить?

– Кто-то должен учить, а кто-то – воевать.

– За Дыбенко с Железняковым?

– За Россию.

– Россию предали на Учредительном собрании. С моей помощью.

– Тем более ты обязан помочь воскресить ее в новом качестве.

– А если я сбегу, барон? Я столько грязи нахлебался, столько подлости повидал, что… – Старшов вдруг подался вперед. – А что, если Россия – там, на юге? А что, если я не выдержу здесь, на севере?

Гроссе достал из ящика стола пачку папирос, бросил Старшову.

– Закури и успокойся. Не перебежишь ты по двум причинам. Первая: ты – человек чести и будешь держать слово, которое дашь мне.

– А если не дам?

– Кури, Старшов, кури. Вторая причина в том, что ты любишь Варвару и детей больше себя. Редкое качество, искренне завидую.

– Варвара? При чем здесь…

– Сколько раз ты заполнял анкеты, старательно указывая, где проживает твоя семья и как проще всего ее найти?

– Анкеты? Но это же для жалованья. Чтобы пересылали семье.

– Никто твоей семье ничего не пересылает, потому что новой армии еще нет, а коли ее нет, то нет и жалованья. Но есть Смоленск и усадьба в Княжом. И лучше подумай о том, как служить в той армии, которую мы создаем.

Старшов подавленно молчал. Намек фон Гроссе был куда страшнее той провокации на Учредительном собрании, в которой его заставили участвовать. Он понимал, что Гроссе в этом не виноват, что он просто предупредил его о последствиях… Нет, не о последствиях, а о том, что он, бывший поручик Старшов, отвечает за жизнь своей семьи отнюдь не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова. Что Варя, Мишка, Руфиночка, калека-генерал, все близкие, безмерно дорогие ему люди отныне стали заложниками его беспрекословного послушания новым властям и что только это беспрекословное послушание и есть единственная гарантия их безопасности. Он вдруг почему-то вспомнил о тихом, многодетном подполковнике Коровине, покорно ожидающем расстрела в глухом каземате, но просить о нем, как просил когда-то, не рискнул, потому что ощущал себя иным, а может быть, и стал иным.

– Ты тоже указывал в анкетах, где живет Сусанна?

– Сусанна погибла, – помолчав, тускло сказал Гроссе. – Застрелили, когда она выступала на митинге у казаков.

– Извини, я…

– Ты даешь мне слово? Мне лично, без всяких расписок.

– Слово офицера, барон, – помолчав, тихо сказал Старшов. – Только избавь меня от Дыбенко.

– От Дыбенко избавлю, а в армию пока направить не могу. Ты приписан к Балтфлоту, но есть выход. За тебя ходатайствовал Арбузов. Он уводит отряд на Северо-Западный фронт.

– И мне в таком виде к нему являться?

– Полушубок мы выдадим. Полушубок, папаху, портупею. А оружием он тебя обеспечит, если сочтет нужным. Мой помощник все сделает и доставит тебя к Арбузову. – Гроссе встал, обошел стол. – Прости, Леонид, но больше я помочь тебе не в силах. Ничем. Думай сам. Обнимемся на прощанье?

И сграбастал Старшова сильными рыжими ручищами.

Глава пятая

1

Владимир добрался до Вязьмы без особых приключений, но рискнул подойти к домику бывшего начальника запасного батальона Савелия Дмитриевича Нетребина лишь поздним вечером. Не только потому, что днем боялся нежелательных встреч, но и потому, что надеялся: не выгонят. Не вышвырнут из теплого дома на холодный дождь со снегом, в опасную тьму притихшего городка. Да и врать при лампе казалось и проще, и легче. Он промок и продрог, но нарочно ходил под дождем, чтобы стать совсем жалким, чтобы ради жалости не выгнали бы прямо с порога. Здесь обитала его последняя надежда, его спасение, и он долго репетировал речь, которую скажет взволнованно и страстно. Только бы не стали расспрашивать через дверь, только бы выдержать, пока появится Лида, увидит его, мокрого, жалкого, но искренне страдающего и умоляющего ее о прощении.

На стук открыл сам хозяин с лампой в руке. Сени были тесными и узкими, дверь в комнату плотно прикрыта, Нетребин высоко держал лампу, освещая вошедшего, и, видимо, узнал его, потому что лицо сразу стало суровым. И Владимир, сбитый с толку непредугаданными обстоятельствами, вместо пылких речей рухнул у порога на колени.

– Простите меня. Умоляю. Ради Бога.

– Уходите, – тихо сказал Савелий Дмитриевич, преодолев первое удивление. – Это наглость, молодой человек.

– Папа, кто там? – громко спросили из-за двери.

– Это так, случайно. Это не к нам.

– Лидочка! – закричал Владимир. – Лидочка, родная, любимая, я виноват веред тобой, безмерно виноват!

– Извольте покинуть… – понизив голос до шепота, начал было Нетребин, но было уже поздно: Лидочка распахнула комнатную дверь.

– Вы?..

Она стояла в освещенной дверной раме в наброшенном на плечи вязаном платке, обеими руками упираясь в косяки. Лица ее Владимир не видел, но уловил в тоне что-то настолько обещающее, что на коленях пополз вперед, огибая подполковника.

– Лидочка, прости меня, умоляю, умоляю, – бормотал он, все еще не решаясь подняться. – Я – подлец, я нарушил слово, долг отцовства…

– Господь с вами, какого отцовства?

– У нас будут дети, будут! –