Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– Где я? – тупо повторил Старшов.
– В подвале каком-то. Меня на рассвете везли, в грузовике, а куда привезли – не ведаю.
– У Чека подвалов много, – хрипло сказал из темноты мужской голос.
– Помогите, будьте добры, – попросил Коровин.
Леонид почувствовал, как его осторожно приподняли, протащили по полу, прислонили спиной к стене. Как ни бережно с ним обращались, он все равно чувствовал во всем теле такую боль, что едва сдержал стон.
– Воды.
Коровин поднес к губам кружку, но Старшов сам взял ее, хотя пальцы были слабыми, а рука слушалась плохо. Рот почти не открывался, боль отдавалась в висках, но он выцедил воду до дна и вздохнул. Вздох отозвался во всем теле, но Леонид уже окончательно пришел в себя.
– Еще ночь?
– Здесь всегда ночь, – пояснил тот же голос из темноты.
– Время по кормежке узнаем, – сказал Коровин, влажным платком осторожно отирая ему лицо. – Утром и вечером кипяточку дают, в обед – похлебки из воблы полкотелка.
– А допросы? На допросы вызывают?
– Вызывают, – откликнулся неизвестный и невидимый. – Только с допросов не возвращаются.
– Да, да, – горестно вздохнул Коровин. – Было нас восемь, а теперь с вами – трое. Может, вздремнете?
– Били, – вдруг сказал Старшов, хотя не хотел этого говорить. – Ребра, кажется, целы. Подлость. Какая подлость!
Он вспомнил не как его били, а за что. Вспомнил хохот Железнякова, рассказ о том, что солдаты в зале не имели патронов и что он, распорядитель Старшов, метался по залу, искренне играя в заранее оговоренную игру. И хотя правил этой игры он не знал, стыд, пронзительный стыд за личное участие в провокации стал куда больше, чем вся боль избитого тела. И впервые мучительно застонал.
– Что, дорогой мой? Перелом?
– Перелом. – Леонид вздохнул. – Да нет, не то. Бекеша спасла. И папаха.
– Какая бекеша, Леонид Алексеевич?
Ни бекеши, ни папахи, ни офицерской портупеи на Старшове не было. Сапог, правда, не тронули, однако сейчас он настолько презирал себя, что объяснять ничего не хотелось. А Коровин участливо нависал над ним, отирал избитое лицо, и молчать было как-то неприлично.
– А вы как здесь оказались?
– Я? Я, знаете ли, случайно.
– Здесь все случайно, – сказал тот, из темноты. – Эпоха пересечения случайных рядов.
– Вероятно, так, вероятно. – Коровин горестно помолчал. – Жил тише мыши, делопроизводителем устроился, на учет встал как бывший офицер, отмечался вовремя, когда велели. А потом как-то племянник забегает. Юнкер. С чемоданом.
– На юнкеров охота шла, – прокомментировали из тьмы.
– Попросился переночевать, время позднее, комендантское. Утром ушел. Без чемодана, сказал, что за ним позже зайдет. Я на службу собирался, чай пил с женой и девочками. Тут вламываются четверо. Без стука. И племянник с ними. Перепуганный такой. Да. Очень. Ваш, спрашивают, родственник? Мой, говорю. Единственной сестры единственный сын, отец его на фронте погиб. Указал адрес, где сестра проживает. Точно, говорят, подтверждается. К выходу пошли, я и перекреститься не успел, вдруг спрашивают: «Это ваш чемодан?» Я хотел честно ответить, да тут глазами с племянником столкнулся и – соврал. Мой, говорю. «А что в нем?» Да так, мол, домашнее всякое. «Ну, откройте».
Я открыл, а там…
Коровин замолчал.
– Арсенал, – сказал невидимый арестант.
– Арсенал, – шепотом подтвердил Коровин. – Два бельгийских браунинга без обойм и кольт без патронов.
– Без патронов, – вздохнул Старшов.
– Да, да, железки, если вдуматься. Неделю жду, когда вызовут, чтоб объяснить все, чтоб рассказать, что не знал я, не ведал, что со страху солгал.
– А племянник ваш?
– Не знаю. Его и спрашивать не стали, сразу увели. А мне одеться позволили, кружку-ложку взять. В грузовик – и сюда. – Он помолчал, добавил со значением: – Не били. Нет, нет, все вполне, все…
Он что-то говорил еще, но Старшов уже не слышал. Он внезапно провалился то ли в сон, то ли в обморок, и его никто не беспокоил. Сколько времени продолжалось это забытье, Леонид вспомнить не мог, а кончилось оно тем, что он увидел Варю. В каком-то саду, в светлом платье, с цветами. Радостно смеясь, она бежала к нему: «Он приехал, приехал, приехал!..»
Старшов часто впадал в забытье, но Варя ему больше не снилась. Дни отмечались похлебкой из воблы, и тогда его непременно будили, чтобы похлебал теплого. А больше не тревожили, не разговаривали, и он так и не познакомился с третьим заключенным этой вечно темной глухой камеры. Он жил вне времени, но боль проходила, и жар отступал, и он уже начинал чувствовать озноб, когда затрясли за плечо совсем не в обеденное время.
– Старшов?
Слабый луч «летучей мыши» неприятно бил в отвыкшие от света глаза. Это казалось продолжением дурного сна или видениями из обморока, и Леонид еще крепче зажмурил глаза.
– Старшов, спрашиваю? Вставай, вставай.
Его подняли с пола двое в кожанках. Старшов, проморгавшись, разглядел унылую фигуру подполковника Коровина, рядом – неизвестного, лица которого он так никогда и не увидел. И сказал:
– Прощайте, господа.
Его под руки вывели из каземата, гулко хлопнула дверь, щелкнул замок.
– Налево? – лениво спросил часовой, запиравший дверь.
– Пока нет.
Повели по коридору, поддерживая с обеих сторон. Старшов попытался было высвободиться, но такой вольности здесь, видимо, не допускали, и сопровождающие взяли его покрепче. Так они поднялись по лестнице на два этажа и вышли в пустынный, хорошо освещенный коридор с ковровой дорожкой, гасящей стук сапог. Здесь стоял часовой.
– К товарищу Грошеву, – пояснил старший.
Грошев… Фамилия почему-то показалась знакомой, и Старшов старался вспомнить, где он ее слышал, но никак не мог. С его памятью сейчас вообще творилось что-то неладное: он ясно помнил Смоленск и Княжое, Вареньку и детей, а все прочее не то чтобы забылось – нет, он знал, что ничего не забылось, – но не вспоминалось. Будто кто-то мгновенно выключал в нем все недавнее прошлое, направляя воспоминания в далекое, в давно прошедшее, в котором оставалось то, ради чего еще стоило жить. И он слушался своего внутреннего командира, наложившего запрет на все, что могло его смутить.
Леонида ввели в ничем не примечательный кабинет – без таблички, без охраны. В передней комнате сидел молодой человек в тужурке, перепоясанной солдатским ремнем с увесистой кобурой.
– По приказанию товарища Грошева. Арестованный Старшов.
– Распишитесь, – молодой человек ткнул пальцем в строку канцелярской книги. – Время поставьте. Можете идти.
– В коридоре обождать?
– Нет. Свободны. – Дежурный дождался, пока вышли сопровождающие, встал, приоткрыл дверь кабинета. – Арестованный доставлен.
Там пробурчали что-то невразумительное. Дежурный посторонился, пропуская Старшова, и
