Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

– Есть закон: ищи, кому выгодно. А кому это выгодно накануне открытия?

– Для офицерской сволоты законы не писаны, Старшов.

– Офицерская сволота семь пуль в «яблочко» укладывает. Могу показать.

– Но, но!.. – В спину Старшова уперся ствол маузера. – Не бузи. Давай наган.

– Ты что, Железняков?

– Давай, давай, у меня – приказ. А то шлепну в подвале при попытке к бегству.

Шлепнуть он мог и без всяких попыток – в этом Леонид не сомневался. Молча потянулся к кобуре, но Анатолий перехватил его руку и достал оружие сам.

– Развлекаешься?

– Дыбенко велел тебя разоружить. Так, на всякий случай…

Из-за толстых стен глухо донесся залп, разрозненная стрельба. Оба замерли, прислушиваясь.

– Стреляют? Почему стреляют?

– Потом разберемся, Старшов, потом. – Железняков вздохнул, повертел наган, сунул его за ремень. – Наше дело – подвалы проверить, чтоб все аккуратно. Шагай, Старшов, шагай.

Леонид вытер пот, хотя на лестнице было холодно, а из глухих подвалов веяло ледяной сыростью. Он не испытывал никакого страха, хотя разумом понимал, что выстрел в спину может грянуть каждое мгновение. Он ощущал злость, которая топила всякое ощущение страха, но выматывала настолько, что слабели ноги. И пошел вниз, ощупывая ступени этими, вдруг ослабевшими ногами.

4

Возвращались они часа через полтора, а может, и больше: Старшов потерял счет времени. Бессильная злость и ожидание выстрела измотали его вконец. Но выстрела так и не последовало, Железняков деловито осматривал все темные углы, балагурил, как всегда, но Леонид слышал только отдельные слова, не понимая, о чем он говорит и над чем смеется. Таскался по подвалам, а устал вдруг, устал до того, что почти лишился сил, когда они выбрались наверх.

– Обожди, – сказал он и сел на пол у окна в коридоре.

– Что с тобой? – участливо спросил Железняков и даже присел рядом на корточки. – Живот, что ли, схватило?

– Почему ты меня не застрелил?

– Приказа такого не было, – белоснежно улыбнулся Анатолий. – Ладно, отдыхай, я сам Дыбенко доложу.

– Верни наган.

– Верну. Говорильня эта кончится, и верну. Честно, Старшов, слово балтийца.

Он ушел, а Леонид продолжал сидеть, прикрыв глаза. Потом он никак не мог вспомнить, сколько же времени он сидел, думал при этом или нет – все куда-то провалилось. Время, события, служба, которую привык исполнять. И очнулся тогда лишь, когда потрясли за плечо. Открыт глаза: над ним склонился балтиец:

– В зал иди. Дыбенко велел.

Старшов был на левой половине, где располагалась большевистская фракция, для которой Дольский требовал усиления караулов. Требование это выполнили, пока он приходил в себя: в коридорах и проходных помещениях толпилось много вооруженных матросов. Много людей оказалось и в зале, и они тоже были вооружены. Депутаты с утра заседали по фракциям, передние кресла и ложи пустовали, но в задних рядах сидело много солдат и рабочих, и почти все были с оружием. Они курили, громко разговаривали, ходили по залу, грохоча прикладами. На балконах расположилась молодежь Железнякова: там тоже шумели, но все гасло в солдатском гоготе. Возле трибуны председателя стоял Дыбенко, и Старшов сразу же подошел к нему.

– Перерыв объявили, – сказал Павел Ефимович. – Скоро должен кончиться, почему и побеспокоил.

– А что это за публика?

– Народ, – жестко поправил Дыбенко. – Представители Солдатских комитетов.

– С оружием?

– Имеют право. – Он протянул нарукавную повязку.

– Надень.

– А если они…

– Вот и следи, чтобы никакого «если» не было. На то ты и распорядитель.

– Правые идут! – крикнул от дверей Железняков.

– Задержи!

– Не могу, Павел Ефимович! Не стрелять же…

Его оттеснили входящие, и он так и не закончил фразы. В голос выматерившись, Дыбенко вместе со Старшовым отошел к противоположным дверям.

– Помоги им рассесться. Строго по фракциям! А я нашим доложу. И чтобы без эксцессов тут!

Депутаты входили в зал неторопливо и даже торжественно. Они шли на свои места, занимали их спокойно и с достоинством, и шумный зал примолк. Старшов стоял у дверей, наблюдая, как они рассаживаются, как им нехотя, с ворчаньем, а то и с руганью уступают кресла солдаты, то ли по ошибке, то ли из озорства занявшие депутатские ряды. Эксцессов, о которых на прощанье сказал Дыбенко, пока не было, и Леонид начал было успокаиваться, как вдруг взволнованный голос крикнул от середины правого крыла:

– Господин распорядитель! Господин распорядитель, прошу сюда!

Старшов подошел: на депутатском кресле развалился солдат в распахнутой шинели и сбитой на затылок мятой папахе. Он глуповато улыбался (опять это рыхлое тыловое лицо!), без малейшего смущения глядя снизу вверх на пожилого аккуратного депутата.

– У меня – мандат! – с ноткой отчаяния сказал аккуратный господин в далеко не новом костюме. – Вот, извольте.

– У меня тоже мандат. – Солдат покачал винтовкой. – Погромче твоего будет. – Сзади с готовностью засмеялись приятели. Только один неодобрительно покачал головой – пожилой, по виду бывший унтер: Старшов сразу выделил его. Он не выносил солдатского хамства, предостаточно хлебнув его еще на фронте, но сдержался, стараясь говорить негромко и спокойно:

– Это депутатский ряд. Прошу освободить место.

– А ты кто такой?

Крикнули сзади, кто-то из приятелей солдата.

Но Леонид не стал искать его, а пояснил хмуро молчавшему унтеру:

– Я – распорядитель. Моя обязанность – рассадить депутатов и следить за порядком в зале.

– Плевал я! – заявил солдат. – Где хочу, там и сижу. Свобода!

– Не зарывайся, Трохов, – сказал унтер. – Порядок должен быть.

– А если я не желаю? – куражился солдат. – Что, тащить меня будешь? Жила у тебя не та!

– Жилы найдем. – Старшов оглядел зал: от дверей по проходу шли двое матросов. – Наряд!

Матросы остановились.

– Что там? – громко спросил один из них.

– Ладно, шутил я, понял? – Солдат нехотя поднялся, побрел вдоль ряда, волоча винтовку и наступая на ноги уже усевшимся депутатам.

– Благодарю вас… – начал было аккуратный депутат, но не успел ни закончить фразы, ни даже сесть на освобожденное солдатом кресло.

– Господа!.. – отчаянно закричал оказавшийся у трибуны депутат в черном костюме. – Господа, предана демократия, предано наше честное имя!..

Сразу поднялся шум и грохот, в котором окончательно пропал напряженный голос депутата у трибуны. Солдаты в зале орали, грохотали прикладами, ожесточенно топали сапогами. Публика наверху, приведенная Железняковым, принялась неистово аплодировать и стучать ногами. Старшов уже ничего не слышал, хотел пройти вперед, но не решался, поскольку соседи активно поддерживали нахального солдата и могли вновь привязаться к аккуратному, чем-то очень похожему на уездного учителя (Леонид сам когда-то был таким) депутату.

– Тихо! – перекрывая шум, крикнул коренастый чернобородый господин. – Тихо, господа! Дайте же сказать депутату Соболеву, это его право, в конце концов!

Властный голос Чернова возымел действие: зал примолк, однако не настолько, чтобы можно было слушать без